Мнение

С обратной стороны каминг-аута

Каминг-аут редко дается легко. Особенно каминг-аут перед близкими и родителями. Об этом написано много историй, со счастливым и не очень концом. Но мы привыкли смотреть на это событие глазами самого гомосексуала. И совсем забываем, что есть еще другой взгляд. С обратной стороны. Например, со стороны матери, сын которой сначала признался ей, что он гей, а несколько лет спустя решился и на второй каминг-аут, рассказал о своем ВИЧ-положительном статусе.

Арина, 47 лет (имя изменено)

Сейчас, по прошествии стольких лет, после миллионов заданных себе вопросов и миллионов попыток проанализировать ситуацию и разобраться в ней, мне кажется, я уже могу говорить об этом. Я до сих пор не готова говорить открыто, но я готова поговорить, не называя имен, просто потому, что сейчас отчетливо понимаю, что это может помочь кому-то и поддержать кого-то в сложной для него ситуации. Я всегда считала, что личное – это личное и таким должно оставаться. Но в данном случае будут затронуты вопросы, обсуждение которых и так табуировано в нашем обществе. А отсутствие информации, знаний, понимания того, что люди не одиноки в своих проблемах зачастую приносит колоссальный вред, калечит  жизни, а порой становится и причиной смерти людей. И я поняла, что готова попробовать рассказать о своих мыслях, чувствах и переживаниях, кто-то же должен начать.

Я никогда не могла понять причины столь яростного презрения и ненависти к геям, не могла понять ее истоков, но и не особо задумывалась над этим, потому что тогда казалось, что это меня не коснется.

Часть 1: Каминг-аут

Мне кажется, что вопрос гомофобии по-прежнему в той или иной  степени актуален для всего мира. Даже для так называемых «цивилизованных» стран, где вроде бы все решено уже на законодательном и государственном уровне. Но это не спасает подростков в небольших городках от травли, издевательств или мучительного принятия себя. Что уж говорить о России, которая никогда не отличалась особой толерантностью, а последние несколько лет на государственном уровне выбрала геев объектом для создания «образа врага», в попытке отвлечь людей от других проблем. Но это политика, не будем о ней. Поговорим просто о людях.

И начну я, пожалуй, с небольшого вступления. Я никогда не была гомофобом, впрочем как и борцом за права ЛГБТ. Раньше эти вопросы не касались меня непосредственно, они существовали где-то в параллельной реальности. Когда в послеперестроечную эпоху стали доступны фильмы с историями про геев,  мне всегда было ужасно жаль их героев. Казалось таким несправедливым, что окружающие мучают этих людей, лишь за то, что те имеют смелость любить людей своего пола. Но я никогда без особой надобности не афишировала свое мнение, смеялась над шутками про геев, если они были не злыми, в общем, старалась не сильно выделяться своими слишком  толерантными, по мнению большинства, взглядами на мир.

Я никогда не могла понять причины столь яростного презрения и ненависти к геям, не могла понять ее истоков, но и не особо задумывалась над этим, потому что тогда казалось, что это меня не коснется.

Наверное, я просто это знала всегда, но очень долго старалась отогнать от себя эту мысль, в надежде, что «обойдется», он все перерастет и станет таким, как все

А потом у меня родился сын. И он был самым прекрасным, удивительным, необыкновенным, талантливым и еще миллион восторженных эпитетов, которые вертятся в голове у любой матери, когда она думает о своем ребенке. Не могу сказать точно, когда я впервые почувствовала, что возможно он не совсем такой, как большинство мальчиков. Наверное, я просто это знала всегда, но очень долго старалась отогнать от себя эту мысль, в надежде, что «обойдется», он все перерастет и станет таким, как все. Даже когда он подрос, я уговаривала себя, что влечение к людям своего пола – это этап, который проходят все, и это пройдет.  Лишь много позже я осознала, как эта моя трусость и нежелание видеть очевидное, усложнили и без того непростой период принятия себя для него. Он был совершенно одинок и испуган, считал себя неправильным, плохим, виноватым, и во многом это моя вина.

Да, это правда, я старалась не замечать очевидное, в надежде, что обойдется, только потому, что мне было дико, до безумия страшно, что если не обойдется, он будет вынужден столкнуться со всей жестокостью этого мира, стократно увеличенной по отношению к нему, потому что он теперь не такой, как большинство. Я не понимала, что в тот момент  моя поддержка и понимание были необходимы ему, и никак не могла взять себя в руки, взглянуть в лицо своим страхам и осознать очевидные вещи. А главное, озвучить эти очевидные вещи ему, чтобы он почувствовал, уверился хотя бы в том, для начала, что его ориентация никак не влияет на мою любовь и отношение к нему. Что это нормально, что это не его вина, не ошибка природы, что он не хуже и не лучше, чем другие из-за своей ориентации, что она не главное в нем и много-много слов, которые я должна была сказать, но не сказала тогда. Потом, уже после его каминг-аута, мы  много раз это обсуждали, он простил меня, я надеюсь. Возможно, я тоже когда-нибудь смогу себя простить.

Это счастье, что мы живем в большом городе, где, по большому счету, никому нет ни до кого дела, но в котором гораздо проще найти единомышленников, просто потому, что он большой.

Но вернемся к  главному. Я понимала, что рано или поздно, наступит день, когда я не смогу дальше прятаться, я ждала этого дня и с ужасом, и с надеждой. С надеждой, потому что будут расставлены все точки над «i». С ужасом, потому что не понимала, как оградить его от боли и обид, от несправедливости и оскорблений и как ему помочь. Он слишком открытый, слишком ранимый. Это счастье, что мы живем в большом городе, где, по большому счету, никому нет ни до кого дела, но в котором гораздо проще найти единомышленников, просто потому, что он большой. Даже не представляю, как выживают ЛГБТ-подростки в маленьких городах и деревушках, где стигматизация, гомофобия и мракобесные идеи особенно сильны и могут даже очень сильного человека довести до срыва, особенно, если он остается без поддержки близких и друзей.

И вот это день наступил, день каминг-аута. Когда он сказал, у меня непроизвольно полились слезы. Я не могла их остановить, мне было очень-очень страшно за него.  Будет нечестно, если я скажу, что у меня ни разу не промелькнула мысль, что видимо у меня не будет внуков, что ему будет не просто найти любовь, просто потому, что ЛГБТ-сообщество  не столь многочисленно, что слишком свободные нравы гей-среды несут дополнительные риски здоровью. Но эти мысли не слишком пугали и тревожили меня, я понимала, что это не то, чего я на самом деле боюсь. Я боялась реакции окружающих, реакции его отца и других мужчин из нашего общего окружения (ведь для многих гетеросексуальных мужчин сын-гей – это катастрофа), реакции друзей, родных, знакомых. Не за себя боялась, за него.

Я знала, что справлюсь с любой реакцией окружающих. Если кто-то из моих друзей или близких делит мир по признаку: «гей – плохой, не гей – хороший» – это его право и его выбор, но нам не по пути.

Я боялась, что кто-то может так ранить его своей реакцией, что он не сможет оправиться.  К тому моменту, я уже столько передумала. Я знала, что справлюсь с любой реакцией окружающих.  Если кто-то из моих друзей или близких делит мир по признаку: «гей – плохой, не гей – хороший» – это его право и его выбор, но нам не по пути. Но я боялась, что это причинит сыну новую боль. Переживала, что из-за того, что он не скрывает свою ориентацию, его могут избить на улице или в институте, хотя знала, что он сумеет за себя постоять. Я думала, что его открытость помешает ему в учебе, в карьере. Я боялась, что его мир замкнется лишь на ЛГБТ–сообществе и это помешает  ему обретать новых друзей. Что его будут травить и оскорблять, что то, что он гей, помешает людям увидеть другие стороны его личности. Мне было страшно.

В голове роился миллион мыслей, и я не сразу смогла сказать, что плачу не от того, что он сказал, а от того, что боюсь за него. У меня не было проблем с принятием его ориентации, она ничего не меняла для меня.  У меня были проблемы с тем, чтобы смириться, что он так открыт, и мир может причинить ему лишнюю боль, без которой можно обойтись если, как он говорит, «сидеть в шкафу». У меня были проблемы с принятием его открытой позиции в этом небезопасном мире, с тем, что он добровольно обрекает себя на незаслуженные унижения, которых, как мне казалось, можно избежать, не афишируя своей принадлежности к ЛГБТ – сообществу.

Сейчас я думаю, что он прав, что живет открыто. Если все будут прятаться – мир не изменится никогда.

Мне потребовалось много времени. Но я смирилась.  И сейчас думаю, что он прав, что живет открыто. Если все будут прятаться – мир не изменится никогда.  Нет, к счастью, он не революционер, он просто открытый гей. Он прав, ему незачем скрываться и нечего стыдиться.  И мне кажется, именно это правильно. Такая позиция сделает этот мир терпимее гораздо быстрее любых протестных акций и революционных призывов. Открытость все упрощает, шелуха отваливается, а рядом остаются только стоящие люди. Порой это требует дополнительного терпения и понимания, умения почувствовать, понять других. Учит не только себе предоставлять свободу выбора, но и окружающим. У них есть право как любить, так и не любить тебя, право злиться, право на осознание и переваривание полученной информации. У них есть право получить время на обдумывание и принятие решения.  Но, в конце концов, все становится на свои места.

Вообще, я очень горжусь своим сыном. Он сделал меня лучше.  Мне кажется, каминг-аут перевел наши отношения на новый уровень, ушли недомолвки, появилась возможность говорить откровенно. В конечном итоге помог нам лучше понять друг друга.  Не могу сказать, что это было просто. Это был долгий и трудный путь, но оно того стоило. И мне и сыну повезло, вокруг нас оказалось больше хороших людей, по крайней мере, среди тех, кто был нам дорог. Я знаю, бывает и по другому.  И это очень тяжело. Что еще поменял каминг-аут моего сына? Я перестала молчать, когда при мне оскорбляют представителей ЛГБТ. Нет, я не стала яростным борцом за их права. Мне вообще кажется, что яростная, революционная борьба обычно приносит больше вреда, чем пользы. Я просто перестала молчать в ответ на идиотские высказывания и стала обращать внимание окружающих на очевидную глупость или жестокость их слов.

Это самый непростой момент в жизни подростка-гея – момент принятия себя, осознания своей ориентации.

Еще, мне бы хотелось посоветовать родителям, быть внимательнее и добрее к своим детям, не пытаться их ломать, перевоспитывать и уж тем более «лечить». Ведь зачастую они это делают даже не от невозможности принять ориентацию своего ребенка, а от страха перед мнением окружающего мира, от незнания, от глупых предрассудков, от отсутствия информации. А ведь мы с вами и есть этот окружающий мир. В наших силах наполнить его актуальной и правдивой информацией, толерантным отношением к тем, кто в чем-то отличен от нас, принятием того, что мы разные, и в этом нет ничего плохого. Родителям надо всего лишь любить своего ребенка и дать ему понять, что его ориентация ничего не меняет, что это не стыдно и не плохо, что это нормально. Подросткам необходимо чувствовать, что они не одиноки, у них есть поддержка, их принимают такими, какие они есть. Это самый непростой момент в жизни подростка-гея – момент принятия себя, осознания своей ориентации. Нет универсального совета, что делать и как правильно вести себя в такой ситуации. Хотя неправда, один точно есть. Любить, надо просто любить.

Это был, пожалуй, самый страшный день в моей жизни.

ЧАСТЬ 2: ВИЧ+

Это был, пожалуй, самый страшный день в моей жизни. У меня буквально земля ушла из-под ног. Будь я лучше информирована, знай хоть что-то из того, что знаю сейчас, я бы не испытала такого дикого ужаса, который испытала в тот момент. Единственная мысль, которая билась у меня в голове: «Мой сын умирает». Я ни о чем не могла думать, я не могла ни с кем поговорить. С близкими, потому что боялась, что эта новость их убьет. С чужими, потому что стигма была столь сильна тогда в моей голове, что мне казалось, это только навредит ему. Все, что тогда мне было известно о вирусе – это то, что кто-то считает его выдумкой, но от него умирают люди. А еще в голове вертелись картинки из фильма «Филадельфия» и из жуткого русского фильма начала 90-х «Исполнитель приговора», где герой вместе с семьей прыгает с моста в реку.

Сын был на удивление спокоен внешне, когда рассказывал мне. Сложно сказать, что он тогда чувствовал, но он меня успокаивал. Говорил, что ничего страшного, сейчас все лечится, и что в худшем случае у него еще целых 10 лет в запасе, а в лучшем гораздо больше. Ему было 20. Наверное, тогда 10 лет казались ему вечностью. А я думала только о том, что этого не может быть, что так не должно быть, что это невозможно…

Я даже не понимала тогда, что ВИЧ и СПИД – это не одно и то же.

Я стала искать информацию. Ее было катастрофически мало. Кроме ВИЧ-диссидентских статей, дурацких страшилок о бананах и иглах в креслах кинотеатров, да  рассказов о знаменитостях умерших от СПИДа, найти что-то вразумительное было практически невозможно, даже в интернете. Я даже не понимала тогда, что ВИЧ и СПИД – это не одно и то же. Возможно, если бы я хорошо знала английский, мне было бы проще, но на тот момент, я его не знала совсем. Мне помогал сын, он рассказывал то, что узнавал сам. Но мне хотелось найти подтверждение его словам, чтобы убедиться в том, что он не пытается меня успокоить, а говорит правду.

У него долго были хорошие показатели крови, терапию ему не назначали, хотя он пытался ее добиться. Он считал, что у нас неправильный подход, что лечить надо не только тех, кто уже начал умирать, а всех и сразу. А я не понимала, что надо делать, почему врачам все равно, зачем ждать, пока все станет плохо. И мне по-прежнему было страшно, что кто-то узнает о его диагнозе,  и люди будут относиться к нему как к «прокаженному».

Через пару лет, после разговора с сыном, я узнала, что один из моих родственников в далеком маленьком городе умер от СПИДа.  Умер, потому, что долго боялся, что кто-то узнает и не обращался к врачам, а когда обратился, было уже поздно. Да и терапии там тогда толком не было. Мне было безумно жаль его и его родных. Сыну все также не выписывали терапию и страхи вернулись с новой силой.

Он не скрывал свой диагноз от окружающих, он считал, что так правильно.

А потом все изменилось. Я поняла, несмотря на то, что он не скрывал свой диагноз от окружающих, все, кто ему важен, остались рядом. Что вообще молодежь более сведуща в этих вопросах и более толерантна. Он не остался один на один со своими проблемами. Там, где я ничем не могла помочь, находились люди, которые помогали. Я поняла, что слишком плохо думала о людях, которые рядом. Что это просто стигма в моей голове мешала мне довериться им, попросить совета или помощи.  

Во многом, благодаря помощи сына, я постепенно знакомилась с реальной ситуацией в вопросах ВИЧ, с правдивой информацией о самом вирусе, способах передачи, лечения и о многом другом. И теперь я смотрю на это другими глазами. ВИЧ – это не приговор. Он скорее хроническое заболевание, которое требует терапии и наблюдения. И при грамотном подходе, практически не осложняет жизнь человеку. Он может жить долго и счастливо.

Сыну дали терапию, он познакомился с замечательными людьми, которым было не все равно. И я понимаю, что жизнь в большом городе в этом плане гораздо проще, чем в маленьком. Здесь доступнее общение с разными людьми, доступнее медицинская  помощь, больше врачей, лекарств, больше выбор. Легче поменять школу, институт, окружение, поликлинику, столкнувшись со стигмой, легче найти новых друзей или единомышленников. Но я надеюсь, что стигма уйдет везде, что времена меняются, медленно, но меняются к лучшему.  И теперь у всех есть надежда, не только когда-нибудь  получить лекарство, которое вылечит наших близких, но и уверенность, что возможно сделать их жизнь нормальной и счастливой уже сейчас. Все больше неравнодушных людей, все больше информации.

Это, конечно, свойство большинства людей, не особо интересоваться проблемой, пока она не касается их непосредственно. Ведь полно реальных, насущных, своих проблем.

Однако ее все еще недостаточно. Мне до сих пор иногда в What’s App кто-нибудь из знакомых пересылает страшилки про иголки и бананы. Но теперь я всегда отвечаю, что это бред, так заразится невозможно и ни к чему сеять панику на пустом месте. Надеюсь, это тоже хоть немного помогает людям чуть больше узнать о ВИЧ и прервать, наконец, эти безумные рассылки.

Это, конечно, свойство большинства людей, не особо интересоваться проблемой, пока она не касается их непосредственно. Ведь полно реальных, насущных, своих проблем. И это огромное счастье, что есть люди, которым не все равно, даже если это не их, а чужая проблема. Эпидемией ВИЧ нужно заниматься, заниматься на государственном уровне. Она касается всех, она давно вышла за пределы любых групп риска. Необходимо об этом говорить, просвещать население, давать правдивую, точную и актуальную информацию. И делать это не только на сайтах специальных НКО, но и в прессе, чтобы не только продвинутая молодежь могла найти эту информацию, но и люди старшего поколения могли услышать ее.

Если меня спросят, как изменилось мое отношение к теме ВИЧ, я скажу, что кардинально. Я знаю в миллион раз больше о ВИЧ, чем в тот день. Я знаю, что ВИЧ не приговор, что это давно не болезнь уязвимых групп и я точно знаю, что все люди заслуживают помощи. Я знаю, что ВИЧ можно и нужно лечить, и люди с таким диагнозом могут жить долго и счастливо, быть безопасными для своих партнеров, рожать здоровых детей и еще много всего. Я знаю, как много делают различные НКО для просвещения населения и помощи людям с ВИЧ. Я знаю, что необходимо, чтобы государство включило решение вопроса с эпидемией ВИЧ в число своих приоритетов. Что пока этого не произошло. Но в нашей стране есть много неравнодушных людей, которые пытаются решать проблемы людей c ВИЧ, пока государственные чиновники, считают, что проблемы нет.  Я знаю, что существует стигма, дискриминация, нехватка терапии, что до сих пор у нас нет доконтактной профилактики, но есть надежда на ее скорое появление. Что есть огромная проблема с сексуальным просвещением подростков. Наши чиновники считают, что если с детьми не говорить о сексе, ВИЧ, ИППП и способах профилактики, они просто не будут заниматься сексом никогда, и проблема решится сама собой. Остается надеяться, что у них хватит ума в обозримом будущем изменить подход к этому вопросу.

Ваши дети смогут создать семью, если захотят, они будут безопасны для своего партнера, даже если он здоров, они смогут иметь здоровых детей. Им все доступно. Им только нужна ваша поддержка и любовь.

В общем, я теперь больше знаю и говорю об этом, когда понимаю, что это может помочь  кому-то.

Что бы я сказала матерям, узнавшим о ВИЧ-статусе своего ребенка? Не паникуйте, для паники нет причин, сейчас уже нет. Есть терапия, жизнь ваших детей будет долгой и счастливой, надо только принимать ее вовремя и регулярно посещать своего врача, прислушиваясь к его рекомендациям. Ваши дети смогут создать семью, если захотят, они будут безопасны для своего партнера, даже если он здоров, они смогут иметь здоровых детей. Им все доступно.  Им только нужна ваша поддержка и любовь.

Подписывайтесь на страницу СПИД.ЦЕНТРа в фейсбуке

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera