Общество

Это не Нарния. Американские сказки о том, как гею выйти из «шкафа»

Начиная с истории «Квака и Жаба» и заканчивая сказкой «Там, где живут чудовища», многие из всеми любимых детских книг XX века объединяет секретный язык сопереживания квир-людям. Джесс Грин исследовал для издания The New York Times Style Magazine классические американские сказки. СПИД.ЦЕНТР публикует перевод.

В 1998 году, когда мои сыновья были еще слишком маленькими, чтобы читать самостоятельно, мы с партнером дали им книгу, которая называлась «Люси едет на дачу». Это была история о кошке, живущей у пары гомосексуальных мужчин, их можно было опознать по цацкам.

Книга, которую как раз только что опубликовали, явно предназначалась для нормализации и так уже обыденных (даже скучных) семей вроде нашей. Как водится, людей в ней заменили зверушками, чтобы рассказать, как это весело, когда у тебя пара пап. Сюжет, правда, на это не намекал, пока не подошел к кульминации. Когда «большие парни» устроили вечеринку для пестрого собрания в своем загородном доме, улей упал в салат, Люси застряла на дереве, и на помощь явился мускулистый пожарный.

«Мускулистый пожарный» — отличное название для совсем другого рода книги с картинками, и его присутствие в этой сказке (так же, как и название города по дороге на дачу — Пекервуд) заставило меня задаться вопросом, кому эта сказка предназначалась. И если остановиться и призадуматься, то книга заодно подсказывала, что папы-герои, хоть и забавные, не очень-то годились в родители: когда у них кончился хлеб, их самих пришлось спасать. (Название Peckerwood образовано от слов pecker — дятел, и wood — дерево. Оба слова в английском языке могут использоваться как эвфемизмы, обозначающие пенис — прим. пер.)

Возможно, поэтому моим детям книга и не понравилась. Среди сказок на гей-тему они предпочитают «Квака и Жаба». Нет, я знаю, что «Квак и Жаб» — серия из четырех книг Арнольда Лобела, опубликованных между 1970 и 1979 годами, — не на гей-тему. Но все-таки нельзя сказать, что и не не на нее. Квак и Жаб — лучшие друзья, оба мужского пола, по сути, живут вместе. Приземистый и бородавчатый Жаб постоянно переживает, а более стройный и более зеленый Квак — мелиоратор. Они ходят в обтягивающих штанах, пиджаках без ворота и не носят рубашек. Такой костюм, несомненно, отлично смотрелся бы на мускулистом пожарном.

Но Лобел тщательно избегает сексуальности в описании Жаба и Квака. Они спят отдельно, а когда Жаб купается, то натягивает скромный пляжный костюм времен короля Эдуарда. Их отношения — не история о животной страсти, она рассказывает об элементах любви, которую нужно еще суметь найти и культивировать: о товариществе, компромиссе, принятии и доброжелательном юморе. В одиночку Жаб и Квак попадают в передряги, но выбираются из них вместе — не худшее определение для брака.

Наши мальчишки полюбили эти истории так же, как и мы. Совсем не потому, что Лобел был геем. Мы об этом даже не знали. На самом деле, когда он начал сочинять эти сказки, Лобел и сам этого не знал. Только в 1974 году, когда уже вышли «Жаб и Квак друзья» и «Жаб и Квак снова вместе», он сделал каминг-аут перед женой, иллюстратором Аните Лобел, и их детьми. После этого они годами работали над книгами вместе — чем вам не история о Жабе и Кваке.

Но все-таки, узнав, что Лобел был геем, я понял, что должен был догадаться раньше. Это проявлялось во всех его текстах и иллюстрациях. Не знаю, какой родитель, читая вслух фразы типа «Вернись, Квак. Мне будет одиноко!» печальным хриплым голосом, сможет не испытать симпатии к зверюшке и таким образом к автору. Я не пытаюсь сказать, что Жаб и Квак превратят вас в геев. Но в своей нежности, чувствительности к незначительным жестам и дымке медленно рассеивающейся печали, эти сказки являлись частью литературы инаковости — центральной темы литературы для взрослых во все времена, и детской литературы в последнее время.

Они показывали, как живется нам, родителям-геям, и нашим сыновьям с их противоположными характерами, что разобщенность может стать солидарностью, а эксцентричность — приятием. Судьба Лобела не преминула доказать, как сложно добиться победы и как дорого она стоит. В 1987 году он умер от осложнений, вызванных СПИДом.

Как бы тщательно ни было скрыто послание, когда вы его расшифровываете, оно уже не удивляет. Но меня удивило, когда я недавно пересмотрел классические детские книги, которые любил ребенком в 60-е и отцом в 90-е, что Лобел не был исключением. Среди потертых томиков, все еще стоящих в заброшенной детской моих сыновей, можно найти: азбуку «The Gashlycrumb Tinies» Эдварда Гори (1963), «Strega Nona» Томи ДеПаола (1975), серию «George and Martha» Джеймса Маршалла (1972 — 1988) и несколько книг Мориса Сендака, включая «Там, где живут чудовища» (1963) и «In the Night Kitchen» (1970). До сих пор сохранилась и книга Маргарет Уайз Браун «Как зайчонок убегал» (1942). Ее «Баю-баюшки, Луна» тоже была бы тут, если бы не развалилась от чтения в горстку темно-зеленой пыли.

Эти книги связывает не только то, что они полюбились нашим детям, и, наверное, вашим тоже, в самых разных изданиях и сочетаниях: каждый год продают более 500 тысяч экземпляров «Жаба и Квака». Связывают их и не только ненавязчивые размышления об одиночестве и поиске близости. Дело в том, что все их авторы были гомосексуальны. (Томи ДеПаола, которому сейчас 84, единственный, кто из них жив, все еще таким и остается). Конечно, не обойтись без оговорок. Браун была очевидно бисексуальна: у нее были отношения с противоположным полом, но большую часть последнего десятилетия своей жизни она провела в бурном романе с поэтессой и актрисой, известной под именем Микаэла Стрендж. Гори не был женат и отказывался от ярлыков. В интервью журналу «Бостон» в 1980 году он заявил, что «умеренно фригиден» и «не является ни тем, ни другим» — его истории о старых девах, одиночках и беспризорниках определенно квирные в обоих смыслах этого слова. Более того, гей-сообщество, которое приняло его как одного из своих, не важно, нравилось ему это или нет, он называл «lesboys». (Игра слов — можно перевести как «мальчики», но читается как «лесбиянки» — прим. пер.)

В любом случае, чем внимательнее вы смотрите, тем заметнее повторяющийся сценарий. Луиз Фитцхью, чья популярная книга «Шпионка Хэрриет» (1960 и 1970) потеснила младшую лигу Нэнси Дрю, была открытой (пусть и не публичной) лесбиянкой. Книги Реми Чарлипа «Fortunately» (1964), Джона Стептоу «Stevie» (1969) и Сандры Скоппетон «Bang, Bang, You’re Dead» (1969), написанная в соавторстве с Фитцхью, — все они несут, пусть и смутную, печать сексуальности их авторов. Я не пытаюсь предположить, что высший эшелон детской литературы был закрытым клубом. Э. Б. Уайт, доктор Сюсс и Шел Силверстайн, судя по всему, гетеросексуальны, пусть Силверстайн и смотрит с обложек своих книг, словно суровый любитель кожи и заклепок.

«Они показывали, как живется нам, родителям-геям, и нашим сыновьям с их противоположными характерами, что разобщенность может стать солидарностью, а эксцентричность — приятием»

Но факт остается фактом — авторы многих наиболее успешных и влиятельных детских книг середины прошлого века — историй, на которых выросли бэби-бумеры, поколение Х, миллениалы и так далее, — были геями. В те времена, когда эти писатели не посмели бы (как мне недавно рассказал ДеПаола) пройтись за руку с любимым человеком, только гетеросексуальные авторы детских книг, такие как Силверстайн, могли позволить себе опубликовать рассказ в «Плейбой» о жизни в раю для гомосексуалов, которым был отель «Файр Айленд Пайнс».

Они же выигрывали премии Калдекотта и Ньюбери за книги, которые хотя и не раскрывали правду, говорили о ней тайным языком, который каким-то образом понимали те, кто нуждался в их посланиях. И не только они. Утешая будущих геев, эти книги смягчали нравы будущих гетеро так, как не могла никакая другая литература.

Подумайте о том, что происходит под обложками детских книг. В таких иллюстрированных сериях, как «Жаб и Квак» Лобела или «George and Martha» Маршалла, авторы, которые не могли жениться на ком хотели, показывали детям, что такое брак (идеальный вариант: зависимость независимых и, желательно, отдельные спальни). А если так не получается, то лучше избегать традиционного брака вовсе. Наблюдательная 11-летняя героиня из книг Фитцхью «Шпионка Хэрриет» (1964) язвительно рассматривает брак собственных родителей и в конце концов с облегчением узнает, что «на свете столько же способов жить, сколько и людей». Всего год спустя в продолжении «Долгий секрет» Хэрриет становится еще радикальнее и заявляет своей подруге-конформистке Бэт Эллен, что муж и дети сделают ее «очень скучной». «У меня нет времени на эту чепуху!» — вопит она.

Другие авторы, особенно Сендак, показывали детям — и таким образом их отцам и матерям, как должно выглядеть настоящее родительство. В «Там, где живут чудовища» мама, которая отправляет непослушного ребенка в постель без ужина, становится в его сне монстром, которого нужно усмирить. В «In the Night Kitchen» родители практически ответствуют: в природном состоянии ребенок зарождается сам и сам управляется. Послание: оставьте меня наедине с моим воображением — и я буду в порядке.

Сендак, наверное, был в восторге, зная, что, несмотря на периодические скандалы, Америка, перепуганная тем, как геи влияют на детей, потребляет его сочинения так быстро, как он успевает их выдавать (его книги разошлись более чем 30 миллионами экземпляров). Пока воительница консервативной коалиции «Save Our Children» Анита Брайант и боевой пес христианской организации «Focus on the Family» Джеймс Добсон преследовали гомосексуальную пропаганду в школах и городских ратушах, Сендак и компания прятали ее там, где никто не догадался посмотреть, — на тумбочках у детских кроватей.

«Авторы многих наиболее успешных и влиятельных детских книг середины прошлого века — историй, на которых выросли бэби-бумеры, поколение Х, миллениалы и так далее, — были геями»

Хотя это не было умышленной стратегией, равно как и совпадением. Подумайте о том, что все они были талантливыми писателями, по личным причинам глубоко переживавшими за детей, чья отверженность некоторым образом связана с желанием, для которого у них нет слов. Этой темы нельзя было открыто коснуться в книгах, предназначенных для взрослых. И даже если было бы можно — все равно бесполезно: слишком поздно. Редактор детских книг Урсула Нордстром, опубликовавшая большинство книг Сендака, некоторые работы Браун, Лобела, Фитцхью и дюжин других авторов, которые играли на нервах даже либеральных библиотекарей, считала, что взрослые — пропащие люди. «Слава господу за всех, кто младше 12», — писала она в письме 1966 году, адресованном Фитцхью, которое вошло в сборник ее писем «Dear Genius», опубликованный в 1998 году. После 12 «все летит в трубу».

Но писать книги, с точки зрения гомосексуального человека, для детей младше 12 лет было непросто. Первый роман для юношества, описывающий гомосексуальные отношения, — книга Джона Донована «I’ll Get There. It Better Be Worth the Trip» — не выходила до 1969 года. Первая иллюстрированная книга, подобравшаяся к слову «гей», — книга ДеПаолы «Oliver Button Is a Sissy» — вышла в 1979. Эти книги (и их авторы), охватившие, грубо говоря, первые 10 лет современного движения за права ЛГБТ+, могли только мечтать о мире, в котором в порядке вещей издание книги «Люси едет на дачу», написанной парой мужчин-партнеров, о чем прямо сообщается на обложке, или в котором можно напечатать книгу о Стоунволлских бунтах — «Stonewall: A Building. An Uprising». A «Revolution» для детей от 5 до 8, что собирается в апреле сделать издательство Random House?

Однако до Стоунволла такие авторы, как Браун, Гори, а позже Лобел, вынуждены были выражать свою уязвимость и поиск принадлежности в словах, за которые на них не спустят всех собак, и которые не запустят процесс охоты на педофилов. «Если о вашей гомосексуальности становилось известно, на груди у вас появлялась большая буква Г, — вспоминает ДеПаола, — и школы больше не покупали ваших книг».

Традиции детской литературы, в которой дети досексуальны, а часто — вовсе не люди, предлагали им маскировку, позволяющую писать о важном, не оскорбляя ничьих чувств. Две самые знаменитые сказки Браун, проиллюстрированные Клементом Хурдом, посвящены темам привязанности к родителям и разлуки с ними, но переживают это кролики. Гори использует не животных, а условность макабра, чтобы описать чудовищное одиночество его юных персонажей. Именно на контрасте между ужасом и дурашливыми стишками строится его оригинальный юмор. «The Gashlycrumb Tinies» — это азбука в стихах, все герои которой — одинокие дети, встречающие свою смерть. «Э — для Эрнеста, который подавился персиком». Как тебе это, Т. С. Элиот?

Несколько более жизнерадостное раскрытие темы отчуждения и поиска единства (подтекст: жизни и смерти) можно встретить в работах других гомосексуальных авторов. Например, Оливер Баттон — жизнерадостный энтузиаст, который не понимает, почему его выдающийся талант (он чечеточник) сделал его жертвой травли. Его спасают. ДеПаола рассказывает, что его как-то раз точно так же спас неизвестный доброжелатель, который зачеркнул написанное на стене слово «девчонка» и заменил его словом «звезда».

В сказках Маршалла о Джордже и Марте фигурирует возлюбленная пара героев, напоминающих Жаба и Квака, которые переживают различные приключения, превращающие их раздоры в товарищество. Только Джордж и Марта — гиппопотамы, а не амфибии. Они огромны — иногда они словно выходят за грани листа. Перечитывая книги сегодня, я понимаю, что под размером закодированы проблемы личности. Маршалл назвал их в честь главных героев пьесы «Кто боится Вирджинии Вульф?». Его добрые, легкие строки касаются темы размера героев с уважением, открывая с какой деликатностью приходится жить значительному существу.

Деликатность была временным решением экзистенциальной тайны идентичности для Маршалла и других авторов: как можно вырасти, если вам нельзя честно и полностью проявить себя взрослым человеком? Из уважения к его матери в эпилоге Маршала в 1992 году не упомянули его давнего партнера и указали опухоль мозга в качестве причины смерти вместо осложнений, вызванных СПИДов. Даже пророк Иеремия детской литературы, которого Маршалл в шутку называл Мрачным Сендаком, слишком боялся своих родителей, чтобы публично рассказать о себе спустя годы после их смерти.

Пронизывающую энергию этого конфликта вы можете почувствовать в его величайшей работе, полной ярости в адрес карающих взрослых, но все же ворчливо отдающей им дань, потому что запреты — это то, что заставляет детское воображение расцветать. И это воображение не асексуально: Мики, совершенно голого героя «In the Night Kitchen», запекают в масле для торта трое взрослых мужчин. Сендак бьет прямо в табу, что позволяет ему писать о сексуальности и безопасно черпать из ее энергии и разочарования. Иначе бы он никогда не осмелился опубликовать такую сказку, и раз уж на то пошло, ему не потребовалось бы ее писать.

Тайна сексуальной ориентации помещает вас в маленькое и одинокое место — хорошее для игр в прятки ребенком, но не всегда комфортное для взрослых. Но, кажется, литературе это на пользу, в том же смысле, что и любое ограничение. В наши дни Мики просто отправился бы в Беннингтон и женился бы на мускулистом пожарном.

Однако если Сендак и другие и получали какое-то удовольствие от своей тайной идентичности, она приносила им и страдания. Как часто им приходилось надевать маски публично, а потом снимать их, чтобы жить и творить? Маски были, кстати, главным мотивом серии Маршалла, написанной в соавторстве с Хэрри Аллардом между 1977 и 1985, о школьной учительнице мисс Нельсон и ее все более странных методах поддержания дисциплины и порядка.

В первой книге «Мисс Нельсон исчезла!» она решает преподать своим непослушным ученикам урок, исчезнув, чтобы вернуться на следующий день, замаскировавшись под худшую заменяющую учительницу. Это мисс Виола Свамп, «настоящая ведьма» с жутким париком, бородавкой и шнобелем. «Если вы будете плохо себя вести, — предупреждает она, — вы пожалеете об этом». Приструнив класс, мисс Нельсон отправляет костюм Свамп в отставку, вешая его в шкаф и говоря с улыбкой: «Я никому не скажу».

Немного можно найти более глубоких метафор «пасса», чем эта — здесь есть и желанная победа, и невысказанное понимание: чтобы одержать победу, нужно продолжать обманывать. Но так как авторы все-таки хотели развлекать детей — недаром их книги остаются популярными, — они никогда не скатывались в сентиментальность и уж скорее склонялись к эстетике кэмпа. К концу серии о мисс Нельсон даже директор школы носит дрэг.

Эти намеки могли отвлекать взрослых. Изучая пасхальные яйца книги Сендака (он даже зашифровал бруклинский адрес своего дома детства в канавке между двумя страницами), родители могли не замечать странностей происходящего. Но детей такие вещи не отвлекают. Они считывают шутки и эмоции, которые в руках этих авторов — практически одно и тоже. Еще один герой Лобела, филин-холостяк из книги «Филин дома» (1975), — почти что карикатура одиночества: его единственный непостоянный друг — луна, и он готовит чай из собственных слез.

То, что это все-таки не становится пародией, — итог тщательного выбора Лобелом интонации, которая переворачивает пафос с ног на голову. Пережив насильственную депривацию собственной идентичности, он как никто другой умел встретиться с ребенком на его территории беспомощности и одиночества и подсказать ему, как справиться с этими чувствами. Филин одинок, но жизнерадостен, искренен, стоек — он боец. Филин, Джордж и Марта, Макс и Мики, Жаб и Квак, Оливер и Хэрриет — словно знаменитости из социальной кампании «It Gets Better», вооруженные остроумием вместо снисходительности. Во время битвы за свою аутентичность они шепчут с другой стороны поля боя, подсказывая: «С тобой все в порядке, дружище. А с ними — нет».

Создатели этих персонажей лучше всего подходили для разговора с детьми, но они дорого заплатили за это. Мир, который они воображали, так и не наступил при их жизни. Если бы это было не так, им бы не пришлось его воображать. Не удивительно, что Нордстром, без которой не было бы золотого века детской литературы, уделила столько времени в своих письмах осторожному пестованию авторских неврозов. «Спасибо за открытку, в которой вы рассказали, что у вас был нервный срыв», — пишет она в 1972 году Гори, который запаздывал со сдачей рукописи: «Добро пожаловать в клуб». Ей нужно было сделать своих авторов достаточно спокойными, чтобы они могли творить, но не настолько, чтобы им было нечего сказать.

«Эти книги подсказывали, как выйти из шкафа. Но как быть, если шкаф — это единственное место, где вы в безопасности?»

Она старалась обуздать мощь таланта аутсайдеров, пусть даже ценой их комфорта. Должно быть, шутя, поощряла авторов оставаться одинокими, дабы не терять концентрации. Ее привлекала глубина эмоций, которые порождала тайна идентичности, особенно если она порождала своего рода мстительный хаос. Ее девизом во главе отдела детских книг в Harper & Brothers (позже Harper & Row) с 1940 по 1973 было: «Хорошие книги для плохих детей». Отчасти дело было в ее характере — она была той еще стервой. Пролистав страницы портфолио ДеПаолы, одновременно разговаривая по телефону и куря сигарету за сигаретой, она велела ему вернуться, когда он научится рисовать. ДеПаола уже был вполне зарекомендовавшим себя художником, а Нордстром предпочитала открывать новые таланты. Своим любимым детям она была доброй мамой, а как лесбиянка — еще и товарищем. Она смогла открыто жить со своей возлюбленной Мэри Гриффит, что, возможно, связана с анонимностью роли редактора, в отличие от автора, но и она все-таки написала и опубликовала одну книгу.

Ее книга под названием «Секретный язык» рассказывает о Виктории, одинокой восьмилетней девочке в первом классе интерната. Она заводит дружбу с девочкой-бучем по имени Марта. Марта, конечно, не настолько буч, как Хэрриет (она не носит ремня с инструментами), но она крутая, непокорная и в иллюстрациях Мэри Чалмер получила стильную стрижку под горшок. Марта изобретает тайный язык, в котором «ик-эн-спик» означает глупый, а «анкедош» — противный. Самое восхитительное, что слово, которым называется все симпатичное, — не шучу! — звучит как «леебосса» и явно напрашивается на то, чтобы оказаться анаграммой слова «лесбиянка».

Думаю, что читатели в 1960 году этого не заметили, как и развязку истории, суть которой в том, что две девочки строят себя домик. Даже сегодня, хотя книга по-своему завораживает, сложно сказать, что имела в виду Нордстром — к тому же она сожгла единственный экземпляр продолжения «The Secret Choice», почти его завершив. Но невозможно упустить как минимум одно послание Нордстром, закодированное, конечно, в словах доброй воспитательницы: «Мир всегда будет нуждаться в тех, кто не пытается быть такими же, как все остальные».

Именно это послание оставили многие другие авторы классических детских книг той эры своим читателям какой угодно сексуальности — читателям, которым однажды придется изменять мир. Неважно, лягушка вы, жаба, бегемот или человек, честно взаимодействовать с другими вы сможете, только став полностью и открыто самими собой.

Эти книги подсказывали, как выйти из шкафа. Но как быть, если шкаф — это единственное место, где вы в безопасности? Когда Квак пугается, он прячется именно там. И Жаб точно так же прячется под одеяло. «Они оставались там очень долго, чувствуя себя очень храбрыми вместе». Каким странным показался бы Лобелу и остальным мир, который создали их книги: странным и необходимым. И, может быть, даже леебосса.

Подписывайтесь на канал  СПИД.ЦЕНТРа  в Яндекс.Дзене
Google Chrome Firefox Opera