Общество

Застенки и скрепы. Как мать «лечила» дочь от трансгендерности и чипов в голове

История 26-летней Рони кажется сценарием хоррора. Совершеннолетнюю трансдевушку удерживает дома мать с психическими расстройствами. Она уверена: гендерная идентичность дочери, подтвержденная врачами, — козни неведомой «секты», следствие вживления в мозг «чипа», а учеба в Москве, в ВШЭ — подготовка к отправлению на органы.

Сперва Рони отправят в полицию, а после — в психиатрическую больницу. Но спустя время у матери найдут опухоль в мозге, видимо, ставшую причиной бредовых идей, а Рони вернется в родной поселок ухаживать за больной женщиной. Несмотря ни на что, больная мать, подкупив бандитов, сдаст девушку в центр для «наркоманов». (В голову борцам с наркотиками даже не придет поинтересоваться диагнозом невменяемой родственницы). Но «Наркотики», как и «секта», вскоре окажутся лишь вымыслом нездорового человека.

Алена Агаджикова подготовила для сайта СПИД.ЦЕНТР монолог девушки о том, как стигмы и предрассудки обывателей способны стать хорошим подспорьем для безумца, намерившегося сломать жизнь здорового человека.

И о том, как легко в России по ложному навету оказаться похищенной и запертой в застенках. Если окружающим удастся навесить на вас ярлык «чужака»: будь то «наркомана», «сектанта» или «извращенца нетрадиционной ориентации».

«Я приехала тебя спасать»

О том, что я транс, я рассказала маме, когда прошла комиссию в московском НЦПП (Научном центре персонализированной психиатрии). Это было в прошлом году, в ноябре. Тогда мне еще казалось, что о таких вещах правильно говорить с мамой, но ее это очень расстроило. Настолько, что они с подругой приехали прямо в общежитие при ВШЭ, где я учусь на математическом.

В тот день я собиралась на занятия, когда ко мне поднялась дежурная и сказала, что меня ждут две женщины. Я спустилась и с удивлением обнаружила маму. Она обратилась ко мне моим прежним мужским именем и сказала: «Я приехала тебя спасать». Адрес общежития подсказал местный участковый полиции — она рассказала ему про ужасную секту, в которой я якобы состою.

Это зрело довольно давно. С момента моего трансперехода она периодически говорила, что меня «ведут какие-то психологи», что мне вставили чип в голову. По ее словам получалось, что заведующий общежитием и мой факультет математики могут быть мафией, которая собирает людей и отправляет за границу для продажи на органы и вербовки в камикадзе.

Рони. Фото: Алена Агаджикова

Мама стала упрашивать меня вернуться к ней домой, в Зырянское (село в Томской области). Естественно, я отказывалась. Тогда она отправилась к заведующему общежитием, чтобы проверить, не удерживают ли меня здесь насильно.

После того как заведующий понял, что я не хочу уезжать и не считаю, что меня здесь кто-то удерживает, он попытался убедить маму не приставать ко мне. Не получилось. Она вернулась со словами: «Выбора у меня нет, я звоню в Кащенко».

Она снова связалась с участковым и спросила у него телефон какой-то психиатрической больницы, позвонила туда. Ей ответили: «Бригада выехала, ждите». Она честно ждала час. Потом еще час. Я говорила: «Мама, никто не приедет, пожалуйста, давай найдем тебе хостел», но она решила, что психиатры тоже состоят в этой мафии.

После одиннадцати часов вечера, когда в общежитии уже нельзя оставаться, она отказывалась уходить. Где-то посередине скандала администрация общаги все-таки вызвала бригаду психиатрической, но не для мамы. Заведующий позвонил знакомым врачам, «чтобы меня обследовали и чтобы мама убедилась, что со мной все хорошо». Бригада действительно приехала, я показала врачам бумажку со своим единственным официальным диагнозом — F64.0, ядерный транссексуализм с тяжелой гендерной дисфорией.

Потом вызвали службу безопасности, а затем и полицию. Приехал наряд полицейских, двое с автоматами, маму и ее подругу выгнали. Они переночевали на железной лавочке под окнами и на следующий день улетели.

Больница, документы и гормоны

Все это сильно подорвала мое психическое состояние, так что я решила взять академ и уехать из общежития. Сначала жила у знакомых, потом перебралась в хостел. С мамой мы периодически разговаривали, но не очень часто, она по-прежнему говорила про мафию и подобный бред. В конце февраля она сказала, что одна из моих бабушек умерла, а другой очень плохо, и мне стоит приехать. Я собрала вещи и все-таки приехала.

Приключения начались на второй день. С утра сквозь сон я слышала, как мама рассказывает бабушке, что я сошла с ума. Где-то в середине дня они обе ко мне подошли и начали синхронно плакать. Это было жутко, я хотела уйти от них в другую комнату, но мама встала на пороге, толкнула меня и начала кричать: «На помощь!». Крики услышал кто-то из соседей, приехала скорая, фельдшером оказалась знакомая, которая заявила, что надо проехать в больницу. Я знала, что, если мы останемся дома, все это может закончиться чем-то плохим. Мама с детства шантажировала меня суицидом.

В больнице пришлось ждать несколько часов, пока из Томска приедет психиатр — в нашем селе его нет. Врач по фамилии Царицынский поговорил с нами: мама требовала, чтобы меня забрали в психушку, психиатр объяснял, что оснований для этого нет. Тогда мама решила написать заявление на мою недобровольную госпитализацию, а я написала такое же на нее. Карета скорой помощи повезла нас обеих в Томск.

В томском ПНД дежурные долго пытались разобраться, что вообще произошло, почему мать и дочь написали друг на друга заявления о госпитализации. Я объяснила свой диагноз, что мне его поставили в НЦПП. Они об этом месте не знали, зато начали спрашивать, как проходила комиссия, сказали, что в Томске для постановки диагноза транссексуализм требуется отлежать два месяца минимум и что, поскольку я нигде не лежала, они мои бумажки воспринимать всерьез не будут. Внимательно рассмотрели гормоны, которые были в той же сумочке что и документы. Одну баночку почему то забрали себе.

Скорая повезла нас обратно. Когда мы приехали в деревню, я отказалась выходить из машины, пока мне не вернут мои документы (они каким-то образом оказались у мамы, хотя я отдавала их изначально доктору), врачи требовали выйти, вызвали каких-то охранников больничных. Они пригрозили мне силой, поэтому пришлось выйти. Эти же ЧОПовцы довезли нас до дома. Мама по дороге рассказывала им про «мафию», а они поддакивали, соглашались, что такая мафия есть. Потом дали маме свой номер телефона и сказали, если я «начну буянить», чтобы она немедленно им звонила. Дома мама ходила с моей сумкой в руках и никуда ее не выпускала, когда легла спать, положила ее под подушку. Я притворилась, что тоже сплю. Примерно в три часа ночи я эту сумку вытащила, попыталась сбежать. Не получилось.

Босиком по снегу

Когда я вышла из дома, мама услышала скрип двери, вскочила и побежала следом. Босиком по снегу, не обуваясь. Она прыгнула на меня сзади, повалила и тащила за ногу через весь двор. Я, вырываясь, смогла вызвать полицию. Приехали. Вызвали скорую. Участковый убедился, что я действительно транс, следовательно, сумасшедшая, у меня нет никаких прав и меня нужно «колоть». Скорая помощь вколола мне что-то в плечо, наверное, транквилизатор, потому что я быстро уснула.

На следующий день меня разбудили, быстро одели, повели в такси и снова повезли в больницу к тому же психиатру, Царицынскому. Он засмеялся, когда выяснил, чем все вчера кончилось. Мама заявила, что не отдаст мне бумаги, если я не поеду в Томск на еще одно обследование. Пришлось написать добровольное согласие на медицинское вмешательство.

«Мама требовала, чтобы меня забрали в психушку, психиатр объяснял, что оснований для этого нет. Тогда она написала заявление на мою недобровольную госпитализацию, а я написала такое же на нее»

Царицынский выдал направление с перечислением моих диагнозов — транссексуализм и еще подозрение на депрессию и пограничное расстройство личности. На обороте он написал несколько слов о том, что нужно что-то сделать с мамой, причем написал неочевидным образом, чтобы она не смогла понять, а коллеги смогли. Через два часа мы уже были в Томске. Снова в той же психушке, но уже с другим врачом. Мне объяснили, что самый простой способ вернуть мои документы — лечь в больницу и пройти обследование. Я согласилась.

Там мама повела себя уже совсем неадекватно: сначала говорила, что моих документов у нее нет, потом вдруг достала медицинский полис. Кричала, что я ненормальный человек, что меня нужно немедленно забирать. Потом резко приблизилась к врачу, чуть ли не набросилась, он вызвал наряд дежурных санитаров, маму скрутили и утащили. Она успела рассказать про мафию. Видимо, это была одна из причин, по которой врач принял такое решение. Мне дали подписать бумажки и тоже увели в психиатрическое отделение, только не острое. Маму — в острое.

Именно в этот момент я страха не чувствовала, поняла, что мамой займутся специалисты. Я давно подозревала, что с ней происходят нехорошие вещи. На следующий день меня позвали разговаривать с заведующей отделением, отправили проходить всякие тестики, выяснили, давно ли у меня трансгендерность, я им рассказала свою историю. Объяснила, что попыток суицида у меня не было, и они решили меня выписать.

Мама лежала во втором остром отделении. Когда я туда попала, была шокирована атмосферой — по коридору ходили какие-то тени в драных халатах вместо людей. Решила, что маму нужно спасать, несмотря на все, что она делала. С врачом мы договорились, что ей ничего серьезного ставить не будут. Как я выяснила, маму лечили просто Аминазином, причем без корректора. В итоге ей поставили острую реакцию на стресс. Я доделала все дела в поселке — мама больше меня не удерживала — и вернулась в Москву.

Рони. Фото: Алена Агаджикова

Жора, Коля и реабилитационный центр

Весной у мамы нашли менингиому — опухоль в мозге, но не злокачественную. Подозреваю, что как раз с ней связаны изменения в ее поведении. Я собрала вещи и снова отправилась в деревню. Меня отговаривали вообще все, кто только мог. Но я считала, что у меня есть обязательства перед семьей. Я приехала на Пасху, и выяснилось, что к этому времени мама успела стать очень православной, принять крещение, часто молилась.

Вместо операции маме назначили сеансы лучевой терапии. Она ездила на процедуры в Томск, возвращалась оттуда совсем без сил, не могла даже встать, чтобы попить воды. Мне приходилось за ней ухаживать. Ближе к концу сеансов мы с ней начали много ругаться. В то время проявились ее идеи о секте. Сначала я отвечала на бредовые подозрения спокойно, потом с раздражением, невежливо, шутила про Нибиру и рептилоидов. Мама восприняла эти шутки всерьез. Написала название Нибиру на бумажке, позвонила тете, потребовала, чтобы и та записала это слово. Потом у нее появились идеи, что я прослушиваю ее телефонные разговоры. Ближе к планируемому отъезду я решила, что буду заниматься своими делами по ночам, а днем спать, чтобы поменьше контактировать с мамой. Так мы и жили. Девятнадцатого июня мне позвонили из ЗАГСа и сказали, что бумажка о смене имени, которую я делала в связи с транспереходом, готова, я забрала ее. Ночью, как обычно, не спала.

Я проснулась от криков мамы: «Допрыгался!». В наш дом зашли два очень крепких мужика. Мама кричала, что за мной пришли люди из ФСБ. Я попросила их представиться, показать бумаги. Они заявили, что либо я пойду с ними добровольно, либо они заберут меня силой. Идти я никуда не хотела, поэтому они меня схватили и потащили. Даже не дали надеть очки. Мама передала им какую-то сумку. Она, видимо, готовилась и заранее ее собрала. Пока бугаи тащили меня по двору, я громко кричала, они ударили меня в подбородок. Позже я узнала, что их звали Жора и Коля. Они тоже лечились в этой «ребе» (реабилитационном центре), куда меня повезли. Отправлять «пациентов» на такие дела — отлаженная схема.

«Каждая минута опоздания — дополнительные полчаса пилки дров. Такие проступки называются «коллективными». Был случай, когда человек задержался в туалете на минуту, соответственно — полчаса работы после отбоя»

Сумку закинули в багажник, меня — на заднее сидение. Машина отправилась. Уже потом выяснилось, что мама не знала, куда именно меня отправляют. Полагала, что в медицинский центр, в котором меня будут лечить от «зависимости от гормонов». Когда я вышла оттуда, узнала, что в Томской области действует больше сотни подобных центров. Какие-то закрываются, какие-то открываются, у некоторых проблемы с законом, поэтому они просто меняют вывеску.

В машине я попыталась выяснить, кто эти люди. Жора и Коля со смехом заявили, что работают в ФСБ. Я попыталась открыть дверь машины на ходу, они заорали, что, если я сделаю это еще раз, они сломают мне руку, чтобы я больше не дергалась. Потом я узнаю о человеке, которого привези полностью обмотанного скотчем в этот центр. Он сам мне об этом рассказал. Сейчас он находится на высокой ступеньке в иерархии этого центра и является так называемым Стажером. Это значит, что его скоро выпустят.

Мы проехали недолго, остановились, и я увидела надпись «Семеновка» на плане эвакуации, который висел на заборе. Это название села по соседству с Зыряновским. Меня завели в какой-то дом, посадили на кровать, поставили рядом сумку, собранную мамой. Технически это была обустроенная изба, состоящая из нескольких комнат, довольно крупная. На территории таких изб было две. В одной находилась администрация, телевизор, по которому можно было наблюдать за территорией (во дворе было многом камер), и комната для девочек. В другом доме находились кровати, мужская часть, большая кухня и столовая. И еще класс для «занятий». Все это я увижу позже, как и баню, которая там вместо душа и куда выводят группами.

В комнате для девочек было четыре кровати. Меня отправили именно туда, то есть в лицо мою трансгендерность никто не отрицал. Кровати стояли двухэтажные, меня отправили на верхнюю полку.

Рони. Фото: Алена Агаджикова

В доме было несколько мужчин. На мои вопросы они смеялись, когда я требовала тесты на наркотики, говорили, что меня уже протестировали, пока везли. В общем, отвечали так, будто я наркоманка и нахожусь под кайфом. Ближе к вечеру ко мне пришел человек, который назвался Кириллом (я еще не знала, что он из руководства). Я сказала ему, что находиться в этом центре не собираюсь и что должна его немедленно покинуть. Мне ответили, что у меня ничего не получится: мои документы и мобильный телефон остались у мамы, а договор с центром она заключила от моего имени по ксерокопии моего старого паспорта.

Когда Кирилл ушел, я проплакала оставшийся день. Я не спала. На следующий день примерно в полвосьмого пришел Дежурный, сказал: «Подъем!». Я пошла на улицу вместе со всеми, некоторых это удивило, потому что люди под веществами обычно так себя не ведут. Свежепривезенных, как я узнала позже, часто приходится сажать на цепь, технически это просто обычная кровать, к которой пристегивают наручниками.

Иерархия и распорядок

Людей, которые находятся в центре недавно, называют Резидентами. Есть также Стажеры, то есть Резиденты, пробывшие там довольно долго, они выполняют поручения самых высокопоставленных людей и освобождены от некоторых обязанностей. Наивысшая каста — Волонтеры. Это те, кто отучился в этой или в другой реабилитации, прошли «12 шагов» и хорошо в ней разбираются. Они руководят всем происходящим. Еще есть Начальник смены, он меняется. Дважды за все время, сколько я была в этом заведении, начальником смены был руководитель центра Евгений.

Распорядок дня такой: в восемь утра зарядка на улице. Есть пять минут, чтобы добежать до умывальника — тоже на улице, можно почистить зубы. После зарядки нужно идти во второй дом и проводить так называемый «Утренний настрой», когда Дежурный читает страницы из Книги Анонимных Алкоголиков и еще одну страницу из какой-то дополнительной книжки. После этого каждый сидящий в комнате должен сказать, что он думает о прочитанном. После начиналась «Утренняя молитва Высшей Силе». Нужно было вставать в круг, класть руки друг другу на плечи и молиться. Молитвы там стандартные, я очень старалась их не запоминать, поэтому повторяла цитаты из книг Лавкрафта. Но одну все же запомнила: «Дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить. И дай мне мудрость отличить одно от другого». В конце обязательно добавлялось «Аминь».

Дальше был небольшой пятиминутный перерыв, во время которого выходить на улицу было нельзя, потом завтрак. После завтрака можно выйти на улицу. Этим перерывом почти все пользуются, чтобы покурить — сигареты выдают из сейфа. Как я пойму в течение следующих недель, деньги переводят напрямую на карточку руководителя центра Евгения. Некоторые вещи можно передавать и просто так. Мама передавала очень много вещей, продуктов, но до меня не дошло почти ничего. Подозреваю, что их разбирали и съедали Стажеры.

Людей в «ребе» разделяют на группы. Каждой дают свои задания. Большая часть работы, которая длится не меньше двух часов, — это распил дров. За выполнением работы следят Стажеры и Волонтеры, они могут в грубой форме приказывать. Я пилила не очень много, мне обычно давали другую работу — мы с Ангелиной большую часть времени мыли второй дом. Нужно было не только вымыть пол, но и протереть все поверхности, постирать. В мои обязанности входило расставлять и выравнивать обувь Резидентов возле дома, и делать что-то еще.

За самые тяжелые проступки, вроде опоздания на работу на несколько минут, все Резиденты должны были пилить дрова после отбоя, в зависимости от того, на сколько минут опоздал хотя бы один человек. Каждая минута опоздания — дополнительные полчаса пилки дров. Такие проступки называются «коллективными». Был случай, когда человек задержался в туалете на минуту, соответственно — полчаса работы после отбоя.

По средам проходила так называемая «дефектовка» — когда собираются все Резиденты и каждый пишет на бумаге те дефекты характера, которые видит в окружающих. В каждом человеке надо найти не менее пяти дефектов. Обо мне обычно говорили, что я отрицаю факт того, что наркоманка. Что мой дефект — гордость, потому что я отказалась выполнять их религиозные штучки. И еще жалость к себе, потому что я много плакала.

«Как ты думаешь, получится у меня?» 

Мне с первого дня было жалко людей, которые там находятся. Как я поняла, не наркозависимых среди них нет. Я общалась с шахтером, который рассказывал, как однажды работал, захотел принять наркотик, выключил датчик загазованности, поставив под угрозу жизни многих людей, употребил и спокойно продолжил работать. Он рассказывал, как воровал газ с производства, куда его устроила мама, раскаивался, что предал доверие мамы. Потом он говорил, что у него есть маленькая дочка, скоро она будет учиться читать. В реабилитацию его отправила жена с его же согласия. Он реально пытается что-то сделать, чтобы стать нормальным отцом. Я не знаю, получится у него это или нет. Сам он тоже часто спрашивает у других людей: «Как ты думаешь, получится у меня?».

Еще один человек рассказывал, как возил своего ребенка в места, где покупает наркотики. Как употреблял при нем же в «Макдональдсе». Покупал ребенку и себе колу, себе насыпал амфетамин.

Рони. Фото: Алена Агаджикова

Один из Волонтеров, проживающий в «ребе» постоянно и оказывающий медицинскую помощь (кажется, он анестезиолог), рассказал, что один Резидент отрубил себе палец во время работы, чтобы руководство вызвало скорую и его оттуда вызволили. Руководство скорую вызывать не стало: обрубок пальца прижгли, а сам палец кинули собаке, живущей на территории. Она есть палец не стала, он там так и провалялся.

В тот день был так называемый «Полный Хлопот День». Я его запомнила, потому что приехал директор, и мне сказали, что с ним можно поговорить. В этот момент я стирала: мне в баню поставили стиральную машинку, дали в напарницы Гелю, соседку. Нужно было постирать постельное белье для всех, кто там есть, потом личные вещи. Стирали мы руками, потому что эта машинка только перемешивала белье, горячую воду приходилось в нее заливать самостоятельно.

С директором Евгением мы говорили наедине. Это человек средних лет с татуированной от колена и ниже ногой, довольно крепкий, без бороды. Он спортсмен, любит играть в волейбол. Я спросила, когда меня выпустят отсюда. Он не ответил. Он никогда никому не отвечает. Зато рассказал, чего просит моя мама. С его слов, она просила, чтобы из меня сделали настоящего мужика, обстригли налысо и все в таком духе. А вот со слов мамы — она такого не просила. Но мама также сказала ему, что я наркоманка и что гормоны, которые я принимаю по назначению, — это страшные наркотики.

Я показала один из пакетиков гормонов, который был у меня с собой в кармане штанов. Он убедился, что это никакой не амфетамин, а меня подозревали в том, что я сижу именно на спидах и на амфетаминах. Я до того момента даже не знала, что такое спиды. Теперь после реабилитации я очень хорошо разбираюсь во всех наркотиках и знаю, как их правильно употреблять. Смешно.

«Я проснулась от криков мамы: «Допрыгался!». В наш дом зашли два очень крепких мужика. Мама кричала, что за мной пришли люди из ФСБ. Они заявили, что либо я пойду с ними добровольно, либо они заберут меня силой»

Я попросила сделать тест на наркотики. У меня состригли немного волос и ногти. Когда пришли результаты, они показали только укол транквилизатора, который мне поставила в феврале скорая.

С руководством мы договорились так: я напишу заявление о том, что прошу принять меня на курсы реабилитации и что я не имею претензий к этому центру. Взамен меня освободят от обязательных практик, нужно будет только мыть второй дом — и все.

Директор заявил, что вытягивать деньги из моей мамы он не собирается. И на третью неделю заточения мне сказали, что я выйду двадцатого июля.

Возвращение 

Восемнадцатого июля за мной пришла полиция, представились московским уголовным розыском. Моих рассказов о том, что и как со мной было, слушать никто не стал, полицейские написали стандартную объяснительную и убедились, что меня реально отпускают в тот же день. Еще они зачем-то сфотографировали меня на свой телефон. Для этого меня посадили на диванчик, дали мне чашку с чаем, причесали и все такое.

Когда я вернулась домой, то попросила маму вернуть мой телефон, чтобы я смогла выйти на связь с друзьями, написавшими заявление в полицию. Мама отказалась. Потом я увидела, как она отключает от телефонной розетки домашний телефон, чтобы я не смогла никуда позвонить. Я резко рванула из дома в полицейский участок.

Рони. Фото: Алена Агаджикова

В полиции первым делом позвонили в реабилитационный центр выяснять, вышла ли я оттуда с разрешения руководства или сбежала. Потом в участок пришла мама. Я долго объясняла, что меня похитили, удерживали недобровольно, но никто заявление у меня принимать не собирался. Начальница паспортного стола увела меня в отдельную комнату и начала доказывать, что маме нужно все простить, успокоиться и вернуться домой. Слушать подробности истории она не стала.

Когда в отделение пришел участковый, он начал на всех орать, в том числе и на маму. Сказал, чтобы мы сейчас же уходили, а завтра он приедет к нам домой и перевернет там все вверх дном, пока не найдет мои документы. Маму это отрезвило. С утра она вернула мне все документы, включая бумагу о перемене имени, и телефон. На следующий день действительно приехали участковый с напарником. Они выясняли, как у меня дела и вернули ли мне документы. Я вернулась в Москву.

Подписывайтесь на канал  СПИД.ЦЕНТРа  в Яндекс.Дзене
Google Chrome Firefox Opera