Общество

Почему транслюди сталкиваются с насилием?

Ежегодно 20 ноября отмечается День памяти трансгендерных людей. Мемориальная дата появилась после убийства в 1998 году темнокожей транс-женщины Риты Хестер в Бостоне. Неизвестный мужчина несколько раз ударил ее ножом.

Через год после трагедии адвокат Гвендолин Энн Смит и знакомые Риты устроили акцию в честь нее и всех транс-людей, погибших от насилия. «Вахта памяти», начавшаяся в Сан-Франциско и распространившаяся по Штатам, вскоре стала известна и по всему миру. В 2008 году память жертв трансфобии почтили в Киеве и Санкт-Петербурге. Но даже на этих мероприятиях трансгендерные люди и активисты нередко подвергаются насилию.

«Когда мы говорим о дне памяти, то затрагиваем особый вид трансфобии — убийство трансгендерных людей. Их действительно убивают чаще, чем геев и лесбиянок. Но часто в этот день говорят и о насилии в целом», — комментирует координатор работы с трансгендерными людьми в Ресурсном центре для ЛГБТ в Екатеринбурге Винсент Тулянкин. В 2019 году в мире убили порядка 40 трансгендерных людей. Винсент отмечает, что настоящее количество убитых и покончивших с собой за год, конечно, выше. Однако даже у активистов нет точной статистики. Корреспондент СПИД.ЦЕНТРа рассказывает, почему транслюди сталкиваются с огромным количеством насилия.

«Был бы мальчиком — убил»

Джей Морган — небинарный трансгендер, то есть он не ощущает себя строго как мужчина или женщина. По словам Джей, небинарным он был всегда, но открытым трансгендерным человеком стал только в прошлом году. Джей родился в Хабаровске в 1987 году, ходил в муниципальный детский сад, сверстники на него реагировали спокойно. «У мальчишек я был заводилой и многие проказы инициировал я, а ******** получали они. Никто не верил, что я зачинщик, даже когда сам признавался, ведь я же девочка», — вспоминает Джей.

Будучи в женском теле, Джей испытывал на себе стандартные издевательства, вроде дерганья за косички, но его самого привлекали девочки. На прогулке в садике он делился с ними фруктами, оставшимися с полдника. В четыре года пытался что-то смастерить, чтобы «писать стоя и выглядеть в трусах, как мальчик».

Координатор работы с трансгендерными людьми в Ресурсном центре для ЛГБТ в Екатеринбурге Винсент Тулянкин.

С родителями отношения были разные: «Папа принимал, любил меня, я был для него желанным, а мама — нет. Папа рано умер, но он всегда говорил со мной, поддерживал, а мама засовывала в коробочку». По его словам, шаблоны мамы проецировались, например, на одежду — заставляла носить женскую: «Хотя фигура у меня не женская. Смотрелось так себе, мне было некомфортно, но не голым же ходить». 

Школу он называет «адом»: учителя не знали, как с ним быть, выводили из класса, если вел себя «неподобающе для девочки», вызывали к директору. Хотя никто не верил, что спички в замок засовывает Джей и что парня в женский туалет заталкивает тоже он.

По словам сотрудника ресурсного ЛГБТ-центра в Екатеринбурге Винсента Тулянкина, трансгендерные подростки часто сталкиваются с подобным отношением сверстников и администрации в учебных заведениях. Недавно к нему на консультацию пришел 16-летний трансгендерный подросток: «Он рассказал мне свою историю и историю своего товарища. Ему сейчас 16 лет, его другу — 14, они живут на севере Свердловской области в небольшом городке. Они описывали все сложности, с которыми сейчас сталкиваются: и отчисление из техникума, и вызовы к директору. Для самого парня суицидальные мысли — история, которая уже позади, а для его друга самоповреждения и прочее — актуально сейчас».

В подростковом возрасте помимо давления в школе Джей подвергался психологическому и физическому насилию дома. По его словам, за отказ идти в школу мама его била и переставала кормить, если ходил и «был девочкой», то кормила «вкусняшками» и водила в театр или кино. Папа к тому моменту уже умер, а маме «было важно, как выглядит ее ребенок». Она «была достаточно известна в Хабаровске по партийной активности» и многие в городе ее знали. Поэтому ребенку нужно было быть «примерной дочерью и вести себя, как положено девочке».

Он все больше вел себя, как парень. Когда это стал замечать брат, который старше на 12 лет, он стал запугивать и угрожать. «Говорил: „Был бы ты мальчиком — убил бы“», — вспоминает Джей. При этом сам трансгендерный подросток, по его собственным словам, рос «крупным и сильным», и со временем бить его стало «затруднительно». Он стал все чаще тусоваться с неформалами, им было все равно на внешность, его принимали за то, как и что он думает, что читает. Зарабатывали подростки уличной игрой на музыкальных инструментах и пением, Джей был шляпником, собирал деньги.

«Получается, что человек вроде и начинает транспереход, но в то же время его так сильно выкидывают из социума, что у него уже нет сил как-то социализироваться в новой роли, в которой у него нет никаких навыков. Из этого круга очень сложно выкарабкаться», — комментирует куратор группы поддержки для транс-людей в фонде «СПИД.ЦЕНТР», трансгендерная женщина Майя Демидова.

Положительно к Джею в школе относились только завуч и одноклассник, который был влюблен в него. С последним они дружили, и парень знал, что Джею нравятся девочки. В один из разов, когда они были наедине, одноклассник начал приставать и «насильно получил секс, согласия не было». Джей никому не сказал об этом, «да и привык к насилию». Общение прекратилось. Через два года этот же парень, пытаясь восстановить дружбу, пригласил Джея домой и «снова повторил это».

Еще во время учебы в школе Джей пытался быть максимально самодостаточным, зарабатывал, делая домашние задания и контрольные за других. Этого хватало, чтобы купить себе одежду. Начал жить у знакомых. Когда заболела мать, он вернулся и начал за ней ухаживать, она его приняла, смирилась с внешним видом, «считала лесбиянкой».

В 20 лет он узнал, что существуют бинарные трансгендеры: тогда в Хабаровске был транс-парень, которые не скрывал этого и сделал переход — прошел через операции и сменил документы. «Я понял, что это не мое, не ощущал себя все время парнем, да и вагинальный секс люблю. Почитав, что при операциях теряется чувствительность, понял, что не хочу терять удовольствие от секса, и забыл об этом», — говорит он.

В 2014 году, в 26 лет, он переехал в Москву, устроился на работу в IT-компанию, стал говорить о себе в мужском роде, к этому отнеслись нормально, но попросили на переговорах с клиентами говорить о себе от женского лица. Джей называет это «неописуемой свободой».

Джей Морган.

Через несколько лет он ближе столкнулся с ЛГБТ-активизмом, стал играть в гей-театре, на одном из мероприятий встретил агендерного человека и понял, кто он на самом деле. Стал «тоннами загружать в себя информацию», прошел обследование на интерсексуальность. Денег не было, поэтому все проверки Джей проходил в госучреждениях. Врачи реагировали по-разному. В одной из клиник Владивостока эндокринолог закрыла кабинет изнутри, стала спрашивать, «что в трусах, порывалась посмотреть и сожалела, что у нее нет смотрового кресла». Врач говорила, что читает «научную книгу про таких».

«И вот я вживую впервые перед ней, чувствовал себя как зверь в клетке или уродец, на которого смотрят и тыкают пальцем. Я поулыбался, подыграл, лишь бы она не собирала толпу врачей и не осматривала меня насильно», — рассказывает он. К тому моменту Джей выглядел гендерно-нейтрально.

Православные друзья мысленно хоронили Джея, лесбиянки мисгендерили, то есть не признавали его гендерную идентичность, называли старым именем. Тогда он переехал в Самару, где познакомился с тренером по атлетике и стал заниматься спортом. Но каждый день в легкоатлетическом манеже начиналось давление со стороны спортсменок и персонала. На второй месяц началась травля, хотя парни в зале относились к нему нормально. Тренер советовала терпеть. Но еще через несколько месяцев не выдержала и она: начала оскорблять, угрожать, «догоняла на улице, подрезала на машине».

«Когда живешь на одном месте, то выстраиваешь некий аквариум — миф, что ты вышел из шкафа и создал френдли-окружение. Но как только начинаешь переезжать или путешествовать, то сталкиваешься с насилием», — продолжает Джей. В России он не видит для себя будущего, даже несмотря на то, что находится в дружественном ЛГБТ-сообществе. «Каждый раз при выходе из дома мне надо брать паспорт с гендерным женским маркером, чтобы меня не выгоняли из женского туалета, я просто показываю женщинам паспорт, и они успокаиваются, в мужском туалете всегда есть страх быть изнасилованным». 

«Мы будем судить тебя за тестостерон»

В декабре 2017 года в Санкт-Петербурге Фрэнк вышел из дома в магазин, сверху на лестничной клетке его окликнул человек.

— Кто живет в этой квартире? — спросил незнакомец.

— Моя бабушка, — ответил Фрэнк.

Человек подошел и мельком показал удостоверение, рассмотреть его Фрэнк не успел. Мужчина представился сотрудником московского уголовного розыска и попросил документы. «Это тот, кого мы ищем», — сказал он кому-то, посмотрев документы. С верхнего этажа спустился еще один человек. «Они сразу стали угрожать, говорили: мы тебя увезем в Москву, в тюрьму. Меня трясло, я не понимал, что происходит, сказал, что все их слова буду записывать на диктофон. Они ответили: тогда мы разобьем тебе ******», — вспоминает он.

У мужчин был ордер Московского областного суда на обыск. Они выхватили из его рук ключи, сказали, что он не имеет права ничего трогать. Дома в этот момент находились трансгендерный партнер Фрэнка и бабушка. «Выбирай, по какой статье мы будем тебя судить: либо за то, что хранишь у себя тестостерон, и это приравнивается к хранению героина, либо по статье доведение до самоубийства. Я достал свои медицинские препараты для гормонотерапии, хотя понимал, что статьи за хранение тестостерона в России не существует. Но не подчиниться не мог, было очень страшно», — поясняет он.

Полицейские забрали тестостерон, аргументировав, что он не производится на территории РФ. Партнера Фрэнка вывели из квартиры, а полицейский обзванивал всех соседей и говорил им: «Вы знаете, что в вашем доме живет парень, который на самом деле девушка, он переделывается?». Фрэнк вспоминает, что полицейские отобрали у него телефон со словами: «Тебе не нужны адвокаты», бабушку закрыли в комнате и не давали выйти. В квартиру заходили новые люди, они не представлялись, не показывали документов. Один из них подошел к Фрэнку, ударил его папкой по голове и сказал: «Ты не человек, а блевотина». Потребовал, чтобы Фрэнк снял штаны, тот отказался. «Я не знаю, в какую тюрьму тебя сажать: в мужскую или женскую, не бойся, на видео я снимать тебя не буду», — сказал он. Фрэнк отказался. Тогда мужчина продолжил: «В тюрьме тебя и *******, и отлижут, и ноги раздвигать заставят».

Куратор группы поддержки для транс-людей в фонде «СПИД.ЦЕНТР», трансгендерная женщина Майя Демидова (справа).

После этого семеро мужчин, находившихся в квартире, стали угрожать — если он не назовет сообщников, то его увезут в лес. Проведя обыск, забрав всю технику из квартиры без всякой описи, полицейские посадили Фрэнка в машину и повезли в неизвестном направлении.

«По пути они спрашивали меня по поводу гениталий, про партнера, девственность, узнавали, бывает ли у меня стояк, задавали вопросы про тестостерон. Потом стали обвинять, что я насиловал маленьких девочек. Я не понимал, что происходит», — вспоминает Фрэнк. В это время его партнер с адвокатом звонили во все отделения полиции, но им отвечали, что в этом районе не проводилось никаких действий. Фрэнка привезли в отделение уголовного розыска другого района и заявили, что возьмут отпечатки пальцев.

— Зачем это нужно? — спросил Фрэнк.

— Мало ли, тебя убьют, нам надо будет быстро опознать твой труп, — ответил тот же мужчина, который просил Фрэнка снять штаны. Он говорил, что «покажет коллегам такую диковинку». В отделе Фрэнка привели в кабинет, где он стал ждать следователя. Все это время в его адрес отпускали негативные комментарии. Унижения продолжались семь часов.

«Потом приехал следователь, с его стороны дискриминации не было. Он расспрашивал меня, оказалось, что одна девушка, которая увлекалась игрой «Синий кит», в начале 2017 года написала на меня заявление, что я доводил ее до суицида, что я куратор кита, — рассказывает Фрэнк. — Хотя мы были мало знакомы, состава преступления не было, схожих событий не было, это не подтвердилось. У нее было ментальное расстройство, поэтому она так поступила. Правоохранительные органы пытались отправить ее на ПНД». По делу он проходил как свидетель, позже дело закрыли. Изъятые вещи Фрэнку так и не вернули. 

«Последней каплей стало покушение»

О своей трансгендерности Ян Акерманн стал говорить друзьям в 16 лет. С насилием на улице он не сталкивался, внешне его трансгендерность не считывается. «Я выгляжу как обычный парень, без радужного флага на лбу», — комментирует он. На тот момент его родители знали об этом уже около семи лет. 

По словам Яна, реакция всегда была резкой: давили психологически, «лечили» молитвами и «силой божьей», занимались рукоприкладством, а потом попытались задушить. Когда не получилось задушить, взялись за нож. Он успел выпрыгнуть в окно, квартира была на втором этаже новостройки, снизу — торговые ряды. Убежав из дома, он встретил женщину, которая гуляла с собакой, от нее позвонил в полицию. 

Мама Яна — руководитель юридического отдела в крупном международном холдинге. «Со стороны мы идеальная семья, статус нашей семьи для матери был очень важен, мы договорились, что я в тот же день уеду и не буду писать заявление, иначе ей не дали бы на следующий день выйти на работу», — поясняет он. Ян сначала уехал к отцу, а потом поступил в университет и поменял город. 

«Невозможно начать транспереход, сопряженный с насилием и стрессом, чтобы все было нормально, — объясняет Майя Демидова. — Это мешает получить или дополучить высшее образование, что в дальнейшем мешает быть востребованным специалистом. Ты просто будешь варить кофе или будешь кодером-самоучкой. И это неплохой вариант. Я до сих пор жалею, что у меня нет высшего образования. Я поступила в хороший университет, но мне было настолько худо в тот период, что я просто суициднулась и недоучилась, и документы до сих пор из вуза не забрала. Они так и думают, что я сдохла, наверное. И это история про многих».

Основатель ресурсного ЛГБТ-центра в Екатеринбурге Анна Плюснина и координатор работы с трансгендерными людьми в Ресурсном центре для ЛГБТ в Екатеринбурге Винсент Тулянкин.

Основатель ресурсного ЛГБТ-центра в Екатеринбурге Анна Плюснина соглашается, что стигматизация, постоянное психологическое давление и насилие в адрес трансгендерных людей усугубляют суицидальные настроения в подростковый период. Из-за этого у многих снижается успеваемость в учебе, многих даже после окончания вуза не берут на работу. Как следствие, из-за общественного давления занижается самооценка, и транслюди часто соглашаются на низкооплачиваемую работу с плохими условиями, не верят в себя.

Дружественны к стигматизированным людям, как правило, кофейни, рестораны, магазины и другие места, где требуется обслуживающий персонал. Но Демидова отмечает еще несколько факторов сложности с трудоустройством: у человека вследствие психических проблем, в частности депрессии, «могут быть порезаны руки в хлам». В таком состоянии крайне трудно пройти собеседование. К тому же даже по дороге в отдел кадров можно столкнуться с насилием — кто-то на улице пристанет. 

Тулянкин добавляет, что многие трансгендерные люди могут заработать только в сфере секс-услуг, работники которой вне зависимости от гендера в России не защищены. В ситуации с транс-персонами риск насилия в этой сфере становится еще выше.

«Я бы умер, если бы не сделал операцию»

 У Даниила Гусева с детства была генитальная андрогенная мутация, но он родился в 80-е, и отечественные врачи тогда это не определяли. Отец-военный ждал девочку, но она росла как мальчик, носила штаны, отвергала «все женское». По его словам, фраза «часики-то тикают» всегда больно ранила, и он старался меньше общаться с родственниками.

С возрастом не только психологическое, но и физиологическое состояние Гусева ухудшалось, врачи обнаружили патологию гормональных рецепторов, работающий яичник у Гусева был только один. В 20 лет он попадал в реанимацию из-за проблем с яичником, «кровь забрасывалась в брюшину». В 23 лег на операцию, врач стала лечить его женскими гормональными препаратами, от них стало только хуже. Через некоторое время анестезиолог заявил: нужно что-то делать с гормональным фоном. Врач назначил гормональную терапию по мужскому типу, а в 35 лет Даниилу понадобилась операция. Он больше всего переживал, что из-за терапии и изменений внешности его уволят с работы из IT-компании. 

Плюснина объясняет, что многие транс-персоны стараются менять все документы, чтобы минимизировать открытие информации о своей гендерной идентичности при трудоустройстве. Даже при смене документов они сталкиваются со стигматизацией. В екатеринбургский центр часто обращаются за консультацией по поводу раскрытия конфиденциальной информации. «Допустим, нужно поменять документ об образовании, он приходит в университет или другое учебное заведение, которое окончил, и просит заменить. Это сразу становится известно всему потоку: «А вы помните Машу, оказывается, сейчас она Костя»». В такой ситуации человек может подать заявление о раскрытии конфиденциальной информации, но, по словам Плюсниной, многие не хотят связываться с правоохранительными органами в этой ситуации.

Даниил не испугался и рассказал своей начальнице о необходимой операции: «Тем более, в отделе все видели, что я мотаюсь по больницам. Она ответила: окей». Операцию назначили по квоте на бюджетные деньги, такое возможно, только если есть медицинские основания. Но на первую операцию Даниилу все же собирали деньги друзья: госфинансирование не поступало настолько быстро, насколько это было нужно. После трансперехода отец выгнал Даниила из дома, с другими родственниками общение прервалось, как и с большинством знакомых. «Я же не могу объяснить, что я бы умер, если бы не сделал операцию, — говорит он. — Социальная изоляция — это вторая страшная вещь, которая происходит с трансгендерными людьми. Человеку требуются силы, чтобы себя принять, а многие еще и отворачиваются от него в этот момент, когда поддержка особенно важна, без друзей нереально, можно суициднуться».

Завести отношения или семью транслюдям также сложно: «Я мужчина, но мужчина с патологиями. Как это объяснить девушке? Проблем при знакомстве не возникает, они возникают дальше».

«Он пригрозил мне, что разобьет лицо»

 Ласка говорит, что сначала была «женственным мальчиком-геем» и гнала от себя мысли, что она девочка. «Меня гнобили только так, я пропустила несколько месяцев школы, даже поднимали вопрос о переводе. Из-за плохой успеваемости моей маме, вкалывающей на двух работах, пришлось оплачивать репетиторов», — вспоминает она.

Насилие над трансгендерными людьми начинается с момента выхода из дома и продолжается дома, если не жить самостоятельно и не создавать безопасное пространство в интернете, считает Ласка. «Для меня это уже стало обыденностью, я не удивляюсь», — признается транс-девушка. Большую часть свободного времени она проводит дома, чтобы выйти на улицу, ей нужно выглядеть «как девушка»: без косметики ее могут принять за парня, риск насилия в таком случае увеличивается.

«Даже когда мне кажется, что я выгляжу потрясающе, и горжусь собой, меня могут окликнуть и обозвать за адамово яблоко, которое я не успела удалить. Долго сверлить меня взглядом, потому что я слишком высокая для женщины и это наводит на мысли, что я транс-девушка. А мне совсем не хочется прятаться», — сетует Ласка.

Недавно в метро вместе с ней в пустой вагон зашли два парня. Когда двери поезда закрылись, они стали кричать что-то в ее сторону. Девушка решила не обращать внимания, чтобы не провоцировать большую агрессию. На следующей станции она вышла, парни последовали за ней, продолжая кричать вслед. «Мне в тот день впервые стало страшно не как транс-персоне, а как обычной девушке, потому что они не поняли, кто я, они кричали оскорбления, но не называли трансухой или пидором, как обычно», — продолжает она.

Ласка. Фото предоставлено автором. 

Когда Ласка вышла из метро, ее трясло, на остановке она ждала свой автобус. К ней подошел незнакомый парень и стал успокаивать. Познакомились, обменялись телефонами, через неделю переписки он попросил Инстаграм Ласки, она отправила ссылку. В Инстаграме были фотографии и до ее трансперехода. «Он увидел их и пригрозил, что если я ему еще раз попадусь, то он разобьет мне лицо. И отправил мои фотографии своим друзьям, чтобы те тоже запомнили», — рассказывает Ласка.

Майя Демидова объясняет, что проблемы с социализацией у транс-людей начинаются необязательно в процессе перехода. Как правило, раньше — когда человек перестает совпадать с гендерным шаблоном, выглядит не так, как другие, когда мужчина по паспорту начинает носить женскую одежду и так далее.

Нельзя сказать, что насилие дома травматичнее насилия на улице или наоборот, для каждого это индивидуально. «А кто-то столкнулся с насилием на улице и начинает после этого, как битая собака, смотреть недоверчиво на людей, пугаться, — продолжает она. — Когда мы возвращаемся с ребятами из группы, едем в метро, некоторые выглядят совсем гендерно-ненормативно, но никто не нападает. Большинство даже не косится, потому что это Москва. Я думаю, в другом городе даже меня зарезали бы».

По словам Майи, главный страх трансгендерных женщин — кто-то может определить, что ты трансгендер, и совершить насилие. «В России патриархальное общество. И у меня, как у человека, изначально родившегося мужчиной, прав больше, но и насилия надо мной больше, если я отклоняюсь от какой-то нормы. У нас даже на уровне обычного населения очень много тюремной культуры, чтобы, не дай бог, не зашквариться, жена должна быть не трансгендерной».

Подписывайтесь на канал  СПИД.ЦЕНТРа  в Яндекс.Дзене
Google Chrome Firefox Opera