Общество

«Пидор мечты». Николай Горбачев о реклейминге ругательств и гомофобии

Слово «пидор» преследует ЛГБТ+ людей. Часто мы сталкиваемся с ним еще в детстве: ярлык «пидор» приклеивается к нам как маркер нашей инаковости. Пидором называют всякого, кто не вписывается в гетеронорму. Для многих это слово стало символом оскорбления, унижения и травли. Социальный исследователь Николай Горбачев убежден, что практики переопределения гомофобых оскорблений могут стать эффективным инструментом сопротивления гомофобному большинству. Стать пидором, превратить оскорбление в идентичность — это способ отобрать у противника его оружие. Как это работает? Читайте в сокращенном пересказе его лекции в открытом пространстве фонда СПИД.ЦЕНТР на Artplay.

Этот разговор я начну с рассказа о личном. А именно с того, что я гей; я гомосексуальный мужчина; иногда я говорю о себе, что я гомосексуальный квир-мужчина, но в данном случае я, в первую очередь, «пидор». 

Все четыре варианта, которые я сейчас назвал, — это четыре способа описания моей сексуальной и гендерной идентичности. Она мне нравится, она мне подходит, я ее принимаю. В том порядке, в котором я их озвучил, они все представляют своеобразную генеалогию того, как я эту идентичность открывал и называл.

Слово «гей» наиболее распространено для наименования гомосексуальной ориентации. И это слово оказалось первым, которое я примерил на себя. В тот момент мне было лет 15, информации было не так уж много, нельзя было зайти в Телеграмм, найти нужный канал. Но были какие-то статьи, тексты, был сериал «Queer as folk», очень сильно повлиявший на меня. Оттуда я позаимствовал много всяких штук, которые позволяют говорить о себе, воспринимать себя. Но вскоре слово «гей» меня не то чтобы перестало устраивать, я просто понял, что его недостаточно для меня.

Когда я поступил в университет, в котором можно было взять курс по гендерной теории, это радикально изменило мое представление о собственной идентичности. Тот курс дал начало академическим исследованиям, которыми я занимаюсь и сейчас. И, занимаясь ими, я в какой-то момент пришел к слову «квир», потому что не прийти к нему таким путем было невозможно.

Это слово несет новые челленджи, проблематизируя идею о врожденности сексуальности, задает новые вопросы. Пока я этим занимался, я наткнулся на первый кейс, он пришел ко мне из Инстаграма моего друга. У этой фотографии была предыстория, на которой стоит остановиться. В Минске есть вечеринка, которая называется «Мечта». Это техно-рейв, два года назад он был достаточно камерным мероприятием, проходившим в небольшом бывшем гей-клубе.

Посетители вечеринки не знали ничего об истории этого места, но некоторые представители ЛГБТ+ любят ходить и на рейвы, более того, любят необычно одеваться, как-то заявлять о себе. На одной из таких вечеринок мои друзья Денис с Артуром столкнулись с жестким гомофобным выпадом. Никто никого не бил, агрессия имела место на дискурсивном уровне, но все равно им было достаточно неприятно. 

На следующий день инцидент обернулся бурным обсуждением в группе этой вечеринки в интернете. И своеобразным лейтмотивом его стала идея, что «вечеринка классная, музыка классная, только давайте пидоров пускать не будем». Денис к следующей вечеринке сделал на теле надпись маркером «Пидор мечты» и в таком виде пришел в клуб.

Почему меня зацепила эта фотография? Потому что слово «пидор» здесь не работает оскорбляюще, потому что в сочетании со словом «мечта» его значение переворачивается, и дискурсивно значение этого слова меняется. «Пидоры мечты» отсылает к конкретной вечеринке «Мечта», а с другой стороны, это пидоры, о которых вы можете только мечтать, и именно так работает реклейм.

Я гомосексуальный мужчина; иногда я говорю о себе, что я гомосексуальный квир-мужчина, но в данном случае я, в первую очередь, «пидор». 

Впрочем, и само слово «квир» когда-то, в 90-е годы, подверглось такому же реклеймингу. Именно поэтому мы сейчас используем его, не стесняясь. Хотя оно и не было столь грубым, как русское слово «пидор», но изначально в английском языке имело негативные коннотации. 

Вся эта история так прицепилось ко мне, что я начал думать о своей сексуальности уже не через призму квира, а через призму «пидора». И, в общем-то, это привело меня к определенному переосмыслению моих опытов, связанных с этим оскорблением, и даже к попытке репрезентации себя с его помощью. Сперва я сделал футболку с этим словом на спине и надел ее на форум российской ЛГБТ-сети в Москве. В ней же я пришел на вечеринку Popoff Kitchen тут же в Москве, где случайно попал в объектив Андрея Носкова, благодаря чему о футболке узнало весьма немалое количество людей.

Гомофобия по-русски 

Так как работает реклейминг? Важно понимать, что гомофобия не универсальна. Гомофобия отличается от страны к стране. В зависимости от контекста, от языка, от культуры. Постсоветская гомофобия — российская, белорусская, украинская — и гомофобия в США или Германии — это разные гомофобии. 

Если задаться вопросом, что такое постсоветская гомофобия, то ответ на него будет примерно такой. Я думаю, многие из вас смотрели фильм Дудя про Колыму, который называется «Колыма — родина нашего страха». По аналогии с ним я могу предложить тезис, что именно ГУЛАГ является родиной нашей гомофобии.

Тут стоить упомянуть книгу британского историка Дана Хили «Российская гомофобия от Сталина до Сочи», где он исследует то, как развивались вот эти гомофобные государственные практики в России. Собственно ГУЛАГу и происхождению постсоветской гомофобии посвящены первые 2-3 главы его книги.

Дело в том, что рабочая сила на «великих» сталинских стройках, которую составляли заключенные, репрессированные люди, была весьма специфичной. Она была хоть и бесплатной, но живой, а живых людей нужно кормить, они болеют, им нужно где-то спать, их нужно одевать. Собственно, одной из специфик данного трудового бесплатного ресурса было и то, что этот трудовой ресурс, помимо всех остальных потребностей, в том числе имел потребность в сексе. 

Карта ГУЛАГа. Красным обозначены крупнейшие лагеря сталинского СССР

Однополый секс, который существовал в ГУЛАГе, не был добровольным. Он всегда был сексом насильственным. Это секс, в котором одни люди принуждают других к занятию сексом. 

Насилие упрощает контроль над заключенными, потому что с его распространением заключенные начинают контролировать сами себя. Они создают иерархии, кто-то занимает верхние позиции, кто-то нижние. Верхние контролируют нижних, в том числе самых нижних. Люди, находящиеся выше по иерархии, используют их для своего сексуального обслуживания.

После смерти Сталина и реабилитации заключенных система, сложившаяся в ГУЛАГе, продолжила воспроизводиться в советских тюрьмах хрущевского и брежневского периодов. И, безусловно, воспроизводится до сих пор в тюрьмах, в том числе и в российских. Какое это все имеет отношение к гомофобии? Прямое. Когда люди выходят на свободу, отсидев свой срок, они начинают воспроизводить все те же тюремные правила и иерархии, но уже за пределами тюрьмы.

Жить «по понятиям». Учитывая то, какое количество людей у нас проходит через тюрьмы, иногда по абсолютно нелепым причинам, и какие законы принимаются для того, чтобы сажать туда еще больше людей, для постсоветских стран этот пункт можно считать ключевым. Тюремная иерархия у нас, пусть и в измененном виде, регулярно воспроизводится в других сообществах. 

Стратегический вопрос

Лев Клейн, российский историк, антрополог и социолог, еще в 90-х написал книгу, которая называется «Другая любовь». В этой книге он занимается антропологией однополых сексуальных отношений между мужчинами от Древней Греции до наших дней. Так вот, описывая тюремную иерархию, он замечает, что в тюрьме есть четыре касты: «воры», «мужики», «чушки» и «пидоры». Причем последняя, четвертая, каста стоит как бы вне всей этой тюремной структуры и считается кастой «неприкасаемых».

Само слово «пидор», как объясняет Клейн, является сокращением от слова «пидорас». Так малограмотные уголовники усвоили литературное обозначение «педераст», отсылающее к практикам, имевшим место в античности. То есть то оскорбление, которое сейчас функционирует в языке, происходит именно из тюрьмы. 

Однополый секс, который существовал в ГУЛАГе, не был добровольным. Он всегда был сексом насильственным. Это секс, в котором одни люди принуждают других к занятию сексом. 

Пидоры — это взрослые мужчины, которых «опускают» и принуждают к сексуальным сервисам люди, находящиеся в тюремной иерархии «этажом выше». И пусть в «пидоры» сразу зачисляются все, кто попадает в тюрьму по обвинению в пассивной гомосексуальности. В эту же касту могут быть «опущены» и прочие зэки за разные провинности против «воровских» норм поведения. А иногда и просто за смазливую внешность и слабую сопротивляемость насилию.

Любая попытка оскорбить человека словом «пидор» на воле — для того, кто имеет тюремный опыт или просто воспроизводит тюремные иерархии, — попытка его в каком-то смысле «опустить», пусть и только вербально, попытка возвыситься над кем-то за счет этого специфичного способа унижения. 

Я утверждаю, что иерархия и гомофобия воспроизводятся в нашем обществе именно по тюремным примерам. Но если сопротивляться такому виду насилия в тюрьме сложно и единственной стратегией тут может быть — попытаться доказать, что ты не «пидор», то за пределами тюрьмы стратегии такого сопротивления могут быть разными.

Долгое время в России существовал паттерн сопротивления, который можно свести к фразе: «Я гей, а не пидор». И он имел свой смысл.

Процитированный мною ответ — это попытка заменить оскорбительное выражение корректной альтернативой, существующей в языке. Научить оппонента этим корректным альтернативам и заставить его говорить корректной лексикой.

На мой взгляд, эта стратегия — попытка научить корректно говорить всех вокруг — в России не работает по одной простой причине. У нас недостаточно для этого ресурсов. Мы работаем в очень жесткой гомофобной среде. Государство принимает законы о запрете пропаганды гомосексуализма, депутаты, вроде Милонова, могут называть нас любыми оскорбительными словами публично и не нести за это никакой ответственности. А слово «пидор» остается весьма жестким оскорблением, им пользуются гомофобы, и запретить им его употреблять мы не можем. 

Но есть и альтернативная стратегия, которая заключается в том, чтобы присвоить это слово как самоназвание, то есть использовать его аффирмативно в любом виде, либо в сочетании со словом «мечта», меняя его значение либо просто называя себя так. Собственно, это и называется реклеймингом.

Слово на букву «н»

Совершая все эти действия, мы меняем значение этого слова. Используя его не по назначению, не для унижения или утверждения иерархии, мы создаем сбой в механизме того, как это слова работало до нас.

Называя себя «геем», мы пытаемся поместить себя вне предложенной нам гомофобами тюремной иерархии. Но сама иерархия при этом никуда не исчезает. Как только мы называем себя словом «пидор» сами, этот механизм угнетения, механизм оскорбления не то чтобы перестает работать, но спотыкается. Изменяя значение этого слова, мы создаем проблему для иерархии.

Очень показательный случай реклейминга в США произошел в английском языке с оскорбительным для чернокожих американцев словом «нигер». Сейчас оно используется черными в собственной среде как самоназвание, вырванное из негативных коннотаций и очищенное от его первоначальной функции. Это хороший пример того, что называется «in group reclaiming», то есть внутригрупповое переопределение оскорблений, поскольку считается, что «нигер» может использовать только черный. Но есть и другие примеры. 

Например, немецкое слово Schwul (швуль) подверглось с течением времени тому, что называется «outgroup reclaiming», равно как и английское queer (квир) — оба они потеряли свое оскорбительное значение, и сейчас можно даже в университете найти кафедру квир-исследований. То есть тут мы имеем дело с переопределением оскорбления в масштабе всего общества. То же самое может произойти со словом «пидор» у нас.

Мне кажется, что, производя реклейминг на личном и внутригрупповом уровне, то есть переосмысляя свое собственное отношение к этому слову, переосмысляя свои опыты этого оскорбления, мы можем изменить отношение к нему и за пределами группы, при этом получив даже определенное преимущество. Поскольку для реклейминга не нужны огромные ресурсы, не нужны организации, правозащита, речь ведь идет всего лишь о дискурсивных практиках, доступных каждому. Реклейминг способен стать весьма эффективной и — главное — доступной практикой сопротивления гомофобии в нашей стране.

Как только мы называем себя словом «пидор» сами, механизм угнетения, механизм оскорбления не то чтобы перестает работать, но спотыкается.

Противостоять организации просто, ее всегда можно признать иностранным агентом, выписать ей безумный штраф — и организация закроется. Попытку изменения языка и перемену собственного отношения к языку остановить достаточно сложно. И пусть реклейминг сам по себе не может как-то радикально изменить отношение к ЛГБТ+ людям в России — одного его недостаточно — я убежден, что это шанс изменить ситуацию в лучшую сторону.

И последнее: очень часто среди критических замечаний я слышу, что если мы станем называть себя «пидорами», то это будет мешать нам бороться с так называемыми «речами ненависти». Но это не так, потому что «речь ненависти» производится не словами, которые произносят люди, а порождается собственно ненавистью, контекстом, в котором она звучит. Сравните фразы: «Я ненавижу пидоров» и «Я люблю пидоров». 

Мне кажется, что в России, в той жестко гомофобной среде, где существуют жесткие законы, где постоянно принимаются новые, где работать с ЛГБТ+ инициативами очень сложно, где сложно заниматься фандрайзингом, потому что население не очень богато, какие-то такие варианты, как реклеймиг, относительно простые, — особенно перспективны.

Подписывайтесь на канал  СПИД.ЦЕНТРа  в Яндекс.Дзене
Google Chrome Firefox Opera