Общество

«Открытый гей в Воронеже — либо сумасшедший, либо очень крутой чувак»: интервью с драматургом Валерием Воронецким

В ноябре 2019 года в Копенгагене, Санкт-Петербурге и Екатеринбурге одновременно прошли показы спектакля «Как я выжил» (часть питерского проекта «Город. Разговоры»), в основе которого лежат документальные истории горожан. 

Идея проекта — когда обычные люди, не актеры, выходят на сцену и честно рассказывают свою историю преодоления. Среди них — люди с ВИЧ-инфекцией, пережившие домашнее насилие, преодолевшие рак, знающие внутреннюю кухню детдомов и многие другие. 

В 2020 году российская география проекта существенно расширилась, к нему присоединились десятки провинциальных городов, в их числе Воронеж. Куратор проекта в Воронеже и драматург Валерий Воронецкий рассказал в интервью СПИД.ЦЕНТРу, почему смелые темы, каминг-ауты и ВИЧ по-прежнему пугают жителей периферий.

— Почему вы присоединились к проекту «Город. Разговоры»? Чем он для вас интересен? 

— Мне очень нравится работать в жанре документального театра. Я уже делал свидетельские спектакли, но в них играли актеры. Как-то я немного взаимодействовал с непрофессиональными артистами в центре имени Мейерхольда, но там был ассистентом режиссера. А тут — больше власти. Я хотел показать людей, которые часто скрыты от взглядов общественности, что они есть и живут среди нас. В частности, это люди с ВИЧ-инфекцией и из ЛГБТ-сообщества. 

Я хочу и в дальнейшем рассказывать о людях с ВИЧ, потому что в стране эпидемия. У нас же многое замалчивается, а проблема ужасная, вышла на опаснейший уровень. 

Валерий Воронецкий (справа) на спектакле «Как я выжил». 16 февраля 2020 года, Воронеж, фото: Виктор Маринин.
Спектакль «Как я выжил» в Воронеже, 16 февраля 2020 года. Фото: Виктор Маринин.

— То есть проект рассчитан на консервативные провинциальные города?

— Важно, что проект сделан именно в Воронеже, потому что в Москве этим уже никого не удивишь — чего тут только не видели. В столице очень много документальных проектов, и наш мог попросту затеряться. 

У нас вся страна — один большой Воронеж. Глухая провинция. За редким исключением — и то в каких-то деталях. В Москве можно раствориться, мне нравится это наплевательское отношение. В Москве никто на тебя не смотрит, каждый в себе. А в Воронеже как будто все время под прицелом. Это как жить в деревне, где тебя все время обсуждают и сплетни распространяют. 

— В один спектакль вы собрали истории, которые табуированы в обществе, — о страхе рожать детей с ВИЧ, о домашнем насилии, суицидальных попытках. Как реагировали воронежцы?

— Зрители реагировали классно! История Ирины Дубровиной, которая рассказала, как она живет с ВИЧ и рожает здоровых детей, вызвала по-настоящему неподдельный интерес к проблеме. Вопросов было колоссальное число! Мы поняли, что люди совершенно ничего не понимают в тематике ВИЧ. Спрашивали, например: «Неужели иметь здоровых детей с положительным статусом реально?». Для публики это был шок, удивление. Я даже провел маленький опрос среди зрителей, попросил поднять руки тех, кто знает о своем статусе. Из человек сорока их оказалось пять. Я думаю, что это сигнал для тех, кто занимается профилактикой, ведь важно регулярно проходить обследование. 

Историю Ирины восприняли адекватно, но, признаюсь, я боялся. Мы же не говорили заранее, какая история будет, а отношение к людям с ВИЧ-инфекцией в нашем обществе часто нездоровое. Я готовился отбивать участницу от неадекватов. Но, видимо, я слишком плохо думал о воронежских жителях.

Интерес вызвали также истории про изнасилование, сложности в отношениях с родителями и попытки суицида на этой почве. Правда, я больше смотрел сначала на драматургию текста, ругал себя, что где-то что-то не так выписал, что можно было сделать лучше. Но потом, посмотрев на зрителя, я понял, что эти «горки» в повествовании, напротив, были на руку. Они получились человеческими, жизненными. Люди плакали. А когда зрителя захлестывают эмоции, значит, ты попал в точку. Их это трогало, они смеялись в нужных местах. Каждая история получила зрительский отклик. И у участников где-то щелкнуло — они оказались обнажены перед всеми, и в них происходил какой-то момент катарсиса. Все герои открылись, выложились, и каждый потом сказал, что испытывает облегчение.

Спектакль «Как я выжил» в Воронеже, 16 февраля 2020 года. Фото: Виктор Маринин.
Спектакль «Как я выжил» в Воронеже, 16 февраля 2020 года. Фото: Виктор Маринин.

— В приоритете были откровенные истории, без людей в масках. Но на одной из площадок героиня, пережившая домашнее насилие, запретила журналистам ее фотографировать. Тиражировать эту историю на широкую аудиторию без анонимности теперь нельзя. Считаете ли вы это минусом проекта? 

— Мы были готовы ко всему, даже к тому, что герой в последний момент откажется выходить на площадку. Это тяжело. И ваш пример — не единственный случай. Одна героиня попросила вычеркнуть из текста момент, характеризующий ее отношения с родителями. Сказала, что не хочет об этом говорить. Эта строчка была важна с точки зрения драматургии. Девушка говорила про эту ситуацию в интервью и без оговорок. Мы не стали с ней спорить, хотя история из-за этого потеряла. Если бы мы ее оставили, то зритель понял больше о ее родителях, про то, почему они такие, и, возможно, даже посочувствовал им. А так они получились одномерными, какими-то монстрами. Это говорит о том, что человек еще не пережил, не отрефлексировал, ему слишком больно, в голове еще не разложено по полочкам.

На одной из площадок планировалось выступление представителя ЛГБТ-сообщества, но после интервью он не вышел с нами на связь. Говорил, что уезжает, и вернуться должен был за день до премьеры. Мы планировали репетицию, но он потерялся. Не знаю, по какой причине.

Этот парень — открытый гей в Воронеже. Я думал, что такого вообще не может быть! Открытый гей в Воронеже — это либо сумасшедший, либо очень крутой чувак. Это была на редкость позитивная история с какими-то просто особенностями. Его даже родители приняли. Но мне хотелось ее сделать, потому что она рассказывает про гомофобов в Воронеже, парень называет имена. Его выгнали из института, потому что он гей. И мне просто хотелось обнародовать эту информацию, сказать, что есть шовинисты и твари. Я думаю, что надо всем показывать их лица, прилюдно осуждать, как у нас осуждают Харви Вайнштейна, который творит свои грязные дела. Возможно, их нельзя осудить по закону, но можно осудить публично. 

— Публичное осуждение заставит гомофобов не дискриминировать ЛГБТ? 

— Я надеюсь, им станет стыдно, если они поймут, что их действия осуждаются большим количеством людей. Непозволительно вставлять людям палки в колеса, потому что они геи. Мы же это не выбираем, мы такими рождаемся. Если бы можно было выбирать, я бы, конечно, не выбрал быть геем в гомофобной стране. Но это же не просто взял и решил: «Ой, все, завтра геем не буду». Это же не так происходит, мы сексуальную ориентацию не выбираем.

— А как вы сделали каминг-аут?

— Обычно родители не хотят замечать очевидных вещей. На все закрывают глаза, а потом делают вид, что для них это шок. В моем случае все карты были открыты, когда мне было лет 18. Я просто пришел домой, смотрю — мама совсем поникла. А я опять куда-то собирался сваливать, собирал вещи. И мама мне в спину бросила фразу: «Ты что, спишь с мужчинами?». Это было сказано с таким подтекстом, как будто я это за деньги делаю. И я, недолго думая, говорю: «Да». Конечно, было очень страшно! Ну, мама поревела немного, а потом мы больше не касались этой темы. Как-то раз, правда, зарядила мне: «У меня родственники спрашивают, когда ты женишься, что мне им отвечать?». Да блин, скажи им, что я гей! Но нет, она считает, что это позор семьи. 

Но самое интересное, что в детстве у меня были уроки сексуального воспитания с мамой. Именно она рассказывала, откуда берутся дети, что есть геи и лесбиянки, над ними нельзя смеяться, потому что они такие от природы. Это все она мне рассказывала! Но когда ее сын таким оказался, она как-то резко изменила свое мнение. Хотя тогда, в начале нулевых, еще не было государственной гомофобии. Как-то все было просто и открыто — группа «Тату» на «Евровидении», клип «Руки Вверх» «А он тебя целует» с травести. Не то, что сейчас, какое-то совковое восприятие. 

— Вы затрагиваете табуированные темы в искусстве, потому что это волнует лично вас? 

— Да. Когда я работал в «Театре.doс», художественный руководитель Михаил Угаров часто спрашивал: «Какое отношение к этой теме имеешь ты?». Он был против искусства, в котором нет личного участия, — нафига тебе это надо? Максимально глубоко можно раскрыть тему, которая тебя трогает. Поэтому сейчас мне хочется делать проекты, затрагивающие проблему гомофобии. Но и о другом, о любви, например. Не всем же говорить, какие мы бедные и несчастные. Для чего? Главное, чтобы не делали вид, что нас нет. Мы есть, и мы нормальные.

— А искусству посильна эта задача? 

— Искусство не может изменить мир, но оно способно изменить человека. И если спектакль «Как я выжил» заставил хотя бы одного зрителя посмотреть иначе на какую-то проблему, уже хорошо. Но в таких историях важен же еще инфоповод. Зритель, может, и не пойдет на спектакль про ЛГБТ-сообщество, но будет знать, что об этом говорят. Проблема заявляется. Вокруг людей будет постоянно кружить достоверная информация. 

Подписывайтесь на канал  СПИД.ЦЕНТРа  в Яндекс.Дзене
Google Chrome Firefox Opera