Общество

Насилие, харассмент и границы в сексе: главное из лекции психолога Марины Травковой

Что такое культура чести и как ей противостоит культура достоинства в современном мире? Как выстраивать границы с сексуальными партнерами и где проходит грань между флиртом, харассментом и насилием? СПИД.ЦЕНТР публикует расшифровку лекции психолога и преподавателя курса по сексуальности в магистратуре НИУ ВШЭ Марины Травковой, прошедшей в нашем фонде.

У социолога Баумгартнера есть хорошая идея о культуре чести — honor culture. И я, опять же будучи психологом и системным семейным психотерапевтом, всегда исхожу из того, что какие бы безобразные формы ни принимало вообще человеческое существование, это всегда каким-то образом функционально.

В системе культуры чести, которую мы до сих пор можем наблюдать у нас на Северном Кавказе, предполагается, что твое поведение должно быть агрессивно-нападающим, сразу превентивно показывающим, что любые попытки как-то тебя низвергнуть или обидеть или лишить тебя репутации будут ярко подавляться. Культура чести все время показывает всем окружающим, что мы сидим на высоком холме с этой безупречной репутацией, и все поведение функционально. Его смысл, каким бы оно ужасным ни было, упирается в то, что нужно постоянно другим демонстрировать зубы, иначе съедят.

Соответственно, из нее растет то, что мы называем rape culture, культура насилия: если кто-нибудь как-либо посягает на твою честь, ты, разумеется, должен ответить насилием. То есть культура насилия функциональна в том смысле, что ты все время всех боишься, тебе нужно демонстрировать готовность к насилию, чтобы тебя превентивно не трогали. А как и почему вообще это сложилось? Баумгартнер говорит, что это все живет на фоне очень слабого институционального эго, то есть на фоне очень слабого закона, очень слабого доверия этим законотворческим актам. И это до сих пор, могу смело сказать, наша ситуация. Вы верите, что государство нас защитит?

Я не очень. Скорее, мы с ним не дружим, оно нам не защита, мы играем с ним в какие-то жмурки: поймает — не поймает. И там, где очень слаба вера в закон, очень слаба вера в институционального посредника, к которому ты можешь обратиться с любыми своими болями и обидами, рождается эта структура. Понятно, что она уходит корнями в древность. В городе Москве любой из нас может выйти на улицу и столкнуться с людьми, которые все еще в этом. И, вероятно, мы видим таких людей постоянно по телевизору и так далее.

То есть культура насилия, вероятно, рифмуется как-то с тем, что мы теперь называем старой этикой. Она стала старой, потому что появилась новая. И очень многие голоса говорят: «Что вы тут придумали эту новую этику? Нет никакой новой этики. Это нормальные человеческие правила, я и до этого знал, что никого не надо хватать за попу, что не нужно обзывать человека, у которого бабушка была в рабстве». Культура насилия диктует, что мужчина должен очень явно показывать маскулинность, потому что, напоминаю, все функционально — иначе тебя засмеют, тебя не поймут. И первые, кто засмеют, — это те же женщины. Вероятно, вы во всех этих дебатах тоже слышите женские голоса, которые говорят: «Вот раньше идешь по Стамбулу, тебе вслед свистят, чувствуешь себя красавицей».

У моей тети была подруга, которая специально приезжала в Ташкент, где мы жили, чтобы «почувствовать себя женщиной». Понятно, если блондинка в шортах идет по Ташкенту, она получает очень много внимания. То есть женщина должна, внешне сохраняя достоинство, бочком-бочком, крабом все-таки давать понять, что ей нравится. В общем, мужчина должен быть нахрапистым, ему отказывают, он все равно должен быть нахрапистым, потому что таковы правила игры. Буквально вчера опять видела в Фейсбуке обсуждение.

Казалось бы, культурные люди, Быков и Макаревич, вместе жарят какую-то курицу и при этом рассказывают друг другу про Криса Кельми, у которого был коктейль, который валил барышень с ног, а дальше он делал с ними, что хотел. Глядя оттуда, куда мы сейчас идем, это абсолютное изнасилование. Глядя отсюда, это классно, мужики молодцы, а женщины должны были как-то там сами беречься. То есть много зон умолчания, но, несмотря на весь этот макабр, изначально основа этой интересной конструкции в том, что нет веры в какое-то верховенство справедливого закона, который как-то всех рассудит.

Культура достоинства

Противопоставить этому можно то, что называют dignity culture, то есть культуру достоинства, которая, наверное, будет несколько моложе. Интересно, что такой хрестоматийный пример культуры достоинства я буквально неделю назад услышала от пятилетнего мальчика. Он кружил на велосипеде и столкнулся с другим мальчиком. И говорит ему при этом: «Ты знаешь, главное сейчас ум. Вот ты меня задел, я тебя задел. А вообще, когда тебя обидели, нужно не злиться, а отойти в сторону». Это квинтэссенция того, что называется культурой достоинства.

То есть мое достоинство настолько велико и достоинство других тоже, что если случилось некое столкновение, непонимание, то в культуре достоинства нужно гордо заявить, что этого не было. И, наверное, самый красивый пример я видела в Черногории. Там у двух бабушек-соседок за какой-то кусок земли восемь лет тяжба, но при этом они чудесно пьют кофе вместе каждое утро. То есть они отдали адвокату каждая какие-то свои дела и все — дальше, как решится, так решится.

Растет культура согласия, подразумевающая, что здесь еще много дельных вещей, они-то и превращаются для нас в ту самую пресловутую новую этику, про которую все слышали, но никто не держал в руках. Идея в том, что культура достоинства — это когда ты гордо молчишь о том, что у тебя болит, либо обращаешься в институцию, которая все разрулит. Ты ей веришь, и верит тот человек, с которым у тебя, возможно, разногласие. И в этом плане культура согласия приносит с собой транспарентность, потому что не нужно показывать зубы, а нужно договариваться. То есть она порождает вежливость, она порождает бесконечный контакт, она порождает разговоры и договоренности.

Вопрос из зала: А как тогда строить эту новую этику, если она подразумевает, что решает государство? А государство у нас такое, какое есть.

Спасибо. Это очень классное замечание, потому что это я и хотела отметить. С одной стороны, многие из нас головой в новом, а ситуация, в которой мы живем, по-прежнему воспроизводит культуру чести, когда кто первый навалился, тот и молодец. Я думаю, что у вас есть какая-то референтная группа, люди, чье мнение о вас вам важно. Они в какой-то мере заменяют собой вот эту вот легитимизацию. То есть, условно говоря, если я с кем-нибудь поругалась в Фейсбуке, я не пойду в полицию, потому что я в нее очень мало верю, и обращение в полицию — это, скорее, уничтожение меня, этого человека. Это вообще не про справедливость.

Понятно, что и мужчины, и женщины, и трансгендерные персоны — абсолютно все не хотят общаться с кем-то, кто совершенно про другое, это трудно. У меня была психотерапевт, которая всегда говорила, и была совершенно права, что ценностные различия — самые непреодолимые. Я тоже как человек, пятнадцать лет работающий с самыми разными парами, могу подтвердить: они могут пережить отсутствие секса, наличие секса, измены, трансгендерные переходы, словом, все что угодно, но не ценностные различия. И в этом плане мы все меньше подвержены какой-то идее брака ради брака, союза ради союза. И что это все с нами делает? На уровне просто знакомства. Есть ли у вас какие-то идеи, как флиртовать в условиях новой этики?

flickr.com

«Отказ — это отказ»

Начинаем с основ. Есть социолог, которая изучала флирт. Я расскажу про ее модель, а мы попробуем ее на новую этику положить и посмотреть, что получается.

HOTAPE — это аббревиатура. H — humor, это юмор. Нужно пошутить. Если человек в ответ посмеялся, можно двигаться дальше. T — touch, это целая инструкция про то, как правильно трогать. Как вы думаете, где правильно трогать человека, если вы с ним флиртуете?

Ответ из зала: Плечо, рука.

Да. Плечо. Самое интимное прикосновение — это рука на руку. Дальше A — attention, это про внимание к какой-то детали одежды и вообще к какому-то перформансу человека. P — proximity, это про близость, то есть предполагается, что нужно как-то физически чуть ближе стать. И дальше E — eye contact. Это считается идеальной формулой флирта.

Культура согласия содержит три простых пункта — ясное, явное, проговоренное. То есть вам четко дали понять: «Да». В этом месте включается опять какой-то хор женских голосов, который говорит: «Он же должен догадываться и догонять!».

Это несет еще одну интересную культуру — принятия отказа. В культуре, которая про честь, отказ — это страшный груз на твоей репутации. В культуре про достоинство отказ — это отказ. Когда вы сделали женщине комплимент, просто подумайте: если его продолжить, в какую он ведет сторону? Если он ведет в сторону того, что вы наваливаетесь и пересекаете границы, вероятно, можно говорить о культуре насилия. Если это про уважение, то это очень четко становится видно — все довольно просто. Еще интереснее, когда начинается некая совместная жизнь. Что подразумевает новая этика, новая культура? Она подразумевает, что все договоренности должны постоянно перепроверяться.

Я стала наблюдать пары, в которых один из партнеров начинает другому объяснять, что «у нас все неправильно», что «тогда я не хотела, а ты настоял», что «вот тут ты не подумал о контрацепции». Как вы думаете, вызывает ли это у второго радость? Мы получаем вторую половину или пару людей, которые говорят: «Забодали вы с вашей новой этикой, все было у меня в семье нормально, пока вы с ней не вылезли, феминистки проклятые, у нас вообще хорошая была скрепная семья, а тут вы». Интересно, что люди стали психотерапию включать как посредника. То есть очень часто к психотерапевту приходят как к какому-то человеку, который рассудит: «Не слишком ли я давлю? Не слишком ли на меня давят? Где мои границы? Где его границы?». 

Несмотря на то, что мы удлинили себе жизнь в три раза и изобрели пенициллин и многие другие прекрасные вещи, мы все равно по-прежнему нуждаемся одновременно в двух вещах: мы хотим близости и мы хотим автономии. Они противоречивы, но мы хотим того и другого постоянно. Это уже не у всех встроено именно в романтические отношения. То есть если раньше надо было как-то влюбиться, почувствовать бабочек в животе, сейчас многие люди начинают какие-то отношения, которые больше похожи на дружбу. Там есть секс, какой-то флирт, но гораздо важнее ценностное соответствие.

Есть такие социологи, которые рассказали бы вам про эмоциональный капитализм, про то, что сейчас наш общественный строй диктует: человек-одиночка гораздо выгоднее капитализму, нежели семья, пара или какая-то коммуна. Люди не идут в отношения, если не видят, что они дадут. Идея отношений ради отношений отпала.

То же самое говорят исследователи развода: раньше расставание или развод происходили, если вместе было невозможно. Теперь они происходят, если вместе нам не так хорошо. Если раньше была формула «от добра добра не ищут», то теперь, если мне хорошо, но не супер, я пойду дальше. То есть идея счастья, того, что нужно ощущать независимость, и идея того, что ты что-то в эти отношения отдаешь и должен получать, все это стимулирует разговаривать и договариваться. И этот разговор, коммуникация создают интимность, но, с другой стороны, такой повышенный эффект, что людям кажется — это нездоровая ситуация. Я вам рассказываю, что она нормальная, потому что происходит смена фаз и отношения дышат таким образом.

Мы все начинаем с какой-то идеализации, верхней точки, когда человек нравится, но всегда неизбежно приходим к разочарованию, потому что мы знакомимся ближе. И здесь многие разрывают отношения. Говорят, что у нас есть яндекс.еда, у нас есть яндекс.такси, у нас появились такие яндекс.отношения. Столкновение с незнакомцами и другая культура образа себя, соприкосновение всего на свете... На этом фоне кажется: когда долго где-то находишься, ты стагнируешь. На этом моменте очень многие пары ломаются.

Сближение, секс и измены

 Говоря в этой сфере про секс. Что с ним происходит? В тот самый период, когда мы сближаемся, мы являем себя. Мы не скрываем, что мы любим Боба Марли или ненавидим петрушку. А потом мы встречаемся с чем-то, что другому человеку не нравится, и это вроде бы такое естественное поведение, компромисс.

Если человек тебе нравится, ты постараешься не делать так, как ему не хочется, особенно если тебе это не так много стоит. Не любит он оральный секс, ну, первое время у вас много другого, это не так важно. При этом как было раньше: «Я была у десяти врачей, мне не подходят гормональные таблетки, а он не хочет надевать презерватив». Глядя на это сейчас, я могу говорить, что это репродуктивное насилие. И тогда возникает вопрос: как мне это донести до партнера? А глядя на это раньше, лучшие умы медицины кидались подбирать для женщины что-нибудь, потому что надо.

Но теперь мы начинаем отказываться. Например, наш партнер худеет и старается не держать дома конфеты, а мы любим сладкое. Но нам не так трудно, мы не будем их дома держать, ну что нам стоит. Такие вещи со временем накапливаются, то есть, можно сказать, мы начинаем себя показывать не целиком, как в начале, а какой-то своей частью. Раньше в той культуре считалось и подразумевалось, что ты сразу партнеру не выходишь целиком, потому что брак не для этого затеяли, не для открытости. У женщины должны быть свои тайны, у мужчины свои загадки. Имплицитный, эксплицитный брак, когда в ЗАГСе вы сказали друг другу: «Да, мы будем хранить верность», а дальше выясняется всякое интересное, что когда ты в Турции с детьми — можно, когда ты беременна — можно…

Поскольку я отдельно еще исследую измену, оказалось, что измены часто бывают в момент, когда все друг друга вот так опять увидели и много нового друг про друга узнали. То же самое можно сказать про трансгендерный переход, про каминг-аут. И тут люди начинают сталкиваться в совершенно новом качестве. Иногда это полный взрыв, который всех разметает, а иногда это невероятное соединение. И вот это ощущение, что тебя целиком принимают, которое я называю безусловной любовью, оно того стоит.

Кадр из фильма «И все же Лоранс», 2012. Главный герой картины совершает трансгендерный переход, желая сохранить отношения с возлюбленной.

Моногамия, полиамория и трансгендерный переход

Есть такой Джон Мальпас, он сопровождает пары, в которых один из партнеров совершает трансгендерный переход. Мы все меняемся, и либо себя новых показываем постоянно партнеру, не боясь этого, либо мы этого не делаем, и тогда нам угрожает разрыв. Для трансгендерных людей, когда они совершают переход, это все происходит стремительно, в рамках полугода-двух лет. И меня поразило, что все эти пары сохранились. Партнеры говорили: «Я выбирал человека, а не набор гениталий» и «Я живу с душой, а не с телом». При этом было много коммуникации через терапевта про то, что «я от своего тоже отказываться не хочу». Например, женщина, которая была замужем за мужчиной, а оказалась в лесбийской паре после перехода партнера, сказала, что ей все равно нравится ощущение от большого плотного члена и что она хочет продолжать это переживать в жизни. Они разговаривали про игрушки, и в конце концов кончилось это открытым браком.

Открытый брак тоже требует разных договоренностей. И эта форма тоже стала все чаще появляться, когда человек не скрывает, а говорит партнеру: «Знаешь, у меня новая влюбленность, у меня новые желания». И про это тоже есть на английском прекрасные книги и длиннющие списки про «подумайте, будете ли вы ревновать или не будете», «насколько детально вы хотите знать о происходящем», «будете ли вы выбирать партнера вместе или вы не хотите об этом знать». Наша интересная действительность состоит в том, что мы предполагаем: нас в отношениях должно ждать счастье. Если раньше «это было надо», «что люди скажут», «детей надо родить», то теперь люди на первую позицию ставят «мне нужно счастье». Это тот самый эмоциональный капитализм.

И вот эта формула безумно неустойчивая, поэтому все больше и больше вариантов, когда люди что-нибудь исключают. Наверное, грустный вариант, когда они исключают счастье, хотя среди людей поколения постарше вы много видите таких союзов. Для них даже есть название — «мертвый брак», когда держится рамочка, а ничего внутри нет. Очень часто один из партнеров живет в городской квартире, а второй на даче, они иногда пересекаются. Кто-то убирает секс, для этого тоже есть свое название — sexless marriage.

Буквально вчера была передача про измены, «Эхо Москвы» делали опрос сразу на месте: 70 % людей сказали, что предпочитают об измене своего партнера просто никогда не узнать. Вот для меня это печальная цифра, но она опять же про тот вчерашний опыт, когда главное — пусть рамка сохранится.

Про харассмент

Харассмент подразумевает неравность позиций. И это очень скользкая дорожка. Я помню, был разговор со специалистом «Мужчины XXI века», который занимается мужчинами-агрессорами. И он рассказывал, что это все сталкинг, не надо за женщиной ухаживать против ее воли. И встает какой-то мужчина и говорит, что у него все кончилось замечательно: два года сталкинга и теперь двадцать лет брака. И при этом он полицейский.

На самом деле, есть простой маркер. Входя в отношения с человеком, который вас превосходит в чем-то (он лидер чего-то, ваш преподаватель, учитель, работодатель), спросите себя: кто больше потеряет в случае разрыва? И если больше потеряете вы, то явно это неравные позиции и в это лучше не играть. А если ты тот, кто выше по статусу, я думаю, в это тоже лучше не играть, потому что тебя с большой долей вероятности будут обвинять и будут правы. Но в отношении мужчина — женщина, мужчинам приходится осознавать, что у них больше физической силы. В отношении мужчина — женщина женщинам приходится осознавать, что им иногда легче коммуницировать и озвучивать.

Культура достоинства подразумевает, что тебя должны простить. И в этом плане у нас интересный случай с Региной Тодоренко и реакцией людей на нее. То есть человек попросил прощения, и что с ним случилось в условиях культуры чести? Говорили: «Так не может быть, она сделала это с целью, она боялась потерять контракт». И, к сожалению, сейчас не будет универсального ответа, но харассмент — это неравные позиции с самого начала.

Подписывайтесь на канал  СПИД.ЦЕНТРа  в Яндекс.Дзене
Google Chrome Firefox Opera