Общество

«Отменен» значит изгнан. Почему теперь у нас нет права на диалог?

«Я боюсь говорить: моя позиция не совпадает с тем, что говорят в соцсетях». Фразы типа этой можно услышать от людей, которые так сильно опасаются шквала общественного осуждения, что часто не решаются обозначить свою позицию, либо говорят ее шепотом в укромном месте. Почему за любое неаккуратное высказывание вас могут «изгнать» из общества? О феномене «культуры отмены» — в материале «СПИД ЦЕНТРа».

В большинстве случаев «отменяют» публичных людей, потому что они сделали или сказали то, что причинило вред определенному человеку, группе людей или сообществу. Например, многие из тех, кого «отменили», получили такой общественный резонанс после обвинений в насильственных, сексистских, расистских, гомофобных или трансфобных действиях или комментариях.

При этом человека могут «отменить», не разобравшись в ситуации, жестко осудить его и начать бойкотирование за один неосторожный твит, а его мнение и позицию слышать не хотят. Так, например, было с писательницей Джоан Роулинг, когда она написала трансфобный твит, где позволила себе язвительную вставку про «людей, которые менструируют», несколько раз нарочно переиначив слово «женщины». Потом она пояснила свою позицию, отметив, что уважает транс-людей. Однако это все равно не остановило шквал общественного осуждения и реальных последствий для ее репутации: крупные фан-сайты о вселенной «Гарри Поттера» заявили, что больше не будут публиковать информацию о Роулинг, отпечатки ее ладоней в Эдинбурге облили красной краской, а продажи «Гарри Поттера» в США резко упали.

Оксана Мороз, кандидат культурологии, доцент Департамента медиа Высшей школы экономики

Как объясняет кандидат культурологии, доцент Департамента медиа Высшей школы экономики Оксана Мороз, такие радикальные проявления возникают в том числе и из-за того, что на протяжении долгого времени разным группам просто не давали права высказать свою позицию. К таким пикам дискуссий не стоит относиться с ужасом. Скорее, их стоит воспринимать как маркер готовности общества к определенным изменениям: «Мы наблюдаем такую тенденцию. С одной стороны, благодаря тому, что некоторые прежние социальные движения постепенно побеждают, то есть отвоевывают право на высказывание, возникает более терпимое отношение к определенным взглядам и их инкорпорирование [внедрение] в доминантную культуру. Условно говоря, оправдывать домашнее насилие не комильфо для огромного количества людей, которые могут себя феминистками и профеминистами не считать. 

С другой стороны, на фоне этих выигрышей всегда возникают более нюансированные, радикальные и яркие высказывания. Логика такова: “раз мы отстояли какие-то позиции, то можем двигаться дальше и интенсивнее в своей борьбе”. Как мне кажется, любые радикальные высказывания не только ценны сами по себе. Они выступают индикатором того, в какую сторону может и хочет двигаться само сообщество, которое эти требования, тенденции провозглашает, и как оно готово менять свою картину мира. Потому не стоит относиться к людям, которые радикализируют повестку, как к тем, кто хочет принести эту повестку “в дом” каждому человеку. Это люди, которые осознанно или не очень, но вызывают гнев на себя, и по тому, как он выражается, можно диагностировать общество. 

Возьмем, к примеру, обсуждение изменений правил вручения Оскара в одной из номинаций. Эти изменения вызывают у части аудитории, например зрителей, отторжение и рассуждение об инклюзии как новой цензуре. Значит, для ряда людей легитимизация определенных требований — в данном случае, требований инклюзии — выступает как угроза собственной безопасности, наступление на “их” права, повод к “обратной дискриминации”. Значит, эти люди полагают, что какая-то группа будет лишать “их” определенных прав, требуя их для себя. Обычно по реакции на борьбу за права можно понять, насколько в обществе распространена идея о том, что мы все играем в игру с нулевой суммой. И насколько общество считает, что продуктивна не идея “неотчуждаемых прав”, а такая логика: кто доминирует и сильнее, у того больше прав. В таком обществе ситуация, когда те, кого мы считаем “слабыми”, требуют прав для себя, считывается как нападение на более “сильных” и большинство. 

Иллюстрации: Анна Сбитнева

Мне кажется, что сама идея о радикализации “меньшинств” (кстати, само слово несет в себе негативные коннотации) — это свидетельство живучести описанных выше представлений. Если мы принадлежим большинству, то опасаемся, что потеряем какие-то возможности и свободы, когда другие их обретут. Чаще всего, кстати, большинство действительно что-то теряет. Например, право на производство насилия, абсолютно бесспорное нанесение вреда тем, кто считается более «слабым» и «подчиненным». Вообще, такое право полезно не воспроизводить. Потому что оно — плоть от плоти культуры силы. А она контрпродуктивна, это бесконечная эскалация насилия и поиск “врагов”, которые нужны исключительно для канализации своего недовольства жизнью. В этом смысле радикальные высказывания могут быть полезны для общества — как указание на недопустимость распределения прав по описанному выше принципу. 

А еще для общества, мне кажется, возникновение радикальных позиций — это опыт качания маятника. Все-таки XX век — это история про колоссальный опыт насилия по любому поводу, мы просто можем вспомнить, на каких основаниях происходили геноциды и войны. Люди были готовы уничтожать друг друга по множеству разных поводов, и бесконечный разговор о правах разных групп — это реакция на такое множество насилия. Весь XX век людей уничтожали из-за того, какими они являются, теперь мы будем говорить о правах людей, потому что они такие, какие есть».

Страшно высказаться: почему мы не строим конструктивный диалог

Начавшееся как движение против неэтичных публичный личностей, «культура отмены» вызвала страх быть изгнанным и у обычных людей. И это оправдано: тот, кто высказывает в соцсетях не соответствующее современной повестке мнение, моментально осуждается представителями сообществ. А когда обычные пользователи пытаются вступить в диалог с представителями радикальных движений, то часто встречаются с позицией: так правильно, и я ничего не собираюсь комментировать. 

Дарья Новикова, клинический психолог

Клинический психолог Дарья Новикова объясняет: «Люди имеет право на разные мнения, но если они хотят договориться, кто-то должен уступить. И тут возникает проблема: на какие ценности человек будет опираться, захочет ли он пойти на компромисс и так далее. Все предпочитают выступать с позиции силы, это вроде как безопасно, то есть я говорю так и все. В  когнитивно-поведенческой терапии признан факт, что чем более развит человек, тем более у него разнообразное поведение. Мир неоднозначный, тем больше мы можем увидеть, постичь, и даже если тебе это не подходит, можно сказать: “Окей, мы не будем спорить, для меня это не так, но ты имеешь право так делать”. Когда человек говорит, я не хочу, и это правильно, и комментарии мне не пишите, то он претендует на истину последней инстанции, то есть это сверхчеловеский уровень. Понимая, что ты личность, у тебя много способностей, черт и возможностей, ты также понимаешь, что у тебя большое количество ограничений. Есть ситуации, когда правильного решения совсем нет».

Оксана Мороз рассказывает, что для того, чтобы построить конструктивный диалог, необходимо слушать оппонента и уважать его по умолчанию, что в реальности кажется сложной задачей: «В случаях радикальных проявлений общественных движений мы имеем дело с ангажированной оптикой. Она не стремится к доказательству своей позиции, не пытается увидеть исключения из правил для организации диалога с теми, кто не согласен. Эта ангажированная оптика оправдывает борьбу, в том числе и радикальность. Она позволяет зафиксировать: с какой бы несправедливостью мы ни столкнулись, у нас есть возможность на нее отреагировать и отменить. 

Мне кажется, что здесь видно большое нежелание вступать в диалог, который, согласно подходу социолога Юргена Хабермаса, предполагает, что вы видите визави и уважаете его или ее по факту. Когда вы вступаете в диалог, то вынуждены слушать позицию, даже если она вам совершенно неблизка. Вообще-то, вы и общаетесь ровно потому, что вам нужно построить толерантное общество, нужно договориться с теми, кто думает иначе, имеет иные традиции. Либо необходимо на разных уровнях — от этического до юридического — доказать, что с конкретными людьми и их ценностями нельзя разговаривать. Примерно так произошло однажды с носителями нацистских установок, и этот пример показывает важную вещь. Чтобы какие-то ценности были возведены в ранг запрещаемых к воспроизводству и обсуждению, необходимо, чтобы общество договорилось, что на основе этих ценностей совершаются ужасающие и недопустимые поступки. К сожалению или нет, но в обсуждаемых нами кейсах борьбы групп за свои права таких договоренностей часто не существует. И в этой ситуации единственный, на мой взгляд, рабочий подход — это начинать разговаривать с несогласными. Но только если считаешь, что они способны к поддержанию разговора и, может, их удастся в чем-то убедить».

Иллюстрации: Анна Сбитнева

При этом у людей, которые относятся к доминирующим группам, могут возникать вполне реальные чувство вины и страх быть изгнанным. То, что начинается в онлайне, может обернуться ощутимыми последствиями в офлайн-пространстве. Все это, как объясняет Оксана Мороз, может быть связано с эффектом «спирали молчания»: «Совершенно точно можно сказать, что идея внутренней цензуры — “я не буду про это разговаривать, потому что столкнусь с травлей” или “я не буду с этими разговаривать, потому что я получу по шапке”, — это классический пример эффекта спирали молчания. Работает это так: находясь в каком-то окружении, которое считается враждебным или которое не разделяет “моих” ценностей, “я”, скорее, буду молчать, потому что не хочу столкнуться с бойкотом и изгнанием. 

Существуя в обществе, люди боятся оказаться в изоляции. Но этот страх реален, если человек полагает себя лишенным даже потенциальной поддержки. К счастью, в эпоху соцсетей у нас есть такие способы объединения, которые позволяют, например, не чувствовать себя в меньшинстве и не бояться возмездия и изоляции, разговаривать, если уже начат диалог, с разных позиций. Кстати, многие люди, действительно стоящие на активистских позициях, вполне разговаривают с теми, кто “не согласен”. Как всегда в любых дискуссиях, если есть возможность, стоит выбирать в собеседники (кстати, это работает для всех визави) того или ту, кто не встает в позицию “я не буду ни с кем говорить, потому что вы все идиоты”. Тогда есть шанс не почувствовать себя в одиночестве или с навязанными комплексами вины. 

Последнее случается, когда представители доминирующего сообщества испытывают чувство индивидуальной вины за какие-то вещи, которые предлагаются как коллективная ответственность. Любое ее навязывание в логике “все белые, цисгендерные и гетеронормативные мужчины это не айс” — вообще не классное решение. Оно мажет всех одной краской, отрицает субъектность конкретного человека. Кстати, как показывают наблюдения, очень часто активисты выступают с претензиями к группам, но комплекс вины возникает у конкретного человека, который с этими претензиями сталкивается один на один. Это история про то, что обобщенные комментарии воспринимаются как претензии личного характера. От такого переноса общего недовольства на частное поле нужно уметь отгораживаться. И да, нужно предлагать разговаривать об этом. Но только не с позиции “докажите мне, что вы правы”».

«Культура отмены» в России

Важное условие «отмены» какой-либо фигуры — это наличие института репутации. Пожалуй, один из ярких и ощутимых примеров публичного осуждения и реальных последствий для публичной личности — история Регины Тодоренко, которую обвинили в оправдании домашнего насилия из-за ее фразы: «А что сделала ты, чтобы он тебя не бил?» После негативной реакции пользователей социальных сетей в адрес Регины журнал Glamour лишил ее звания «Женщина года», а J7 заблокировал комментарии в instagram-аккаунте

Однако для России это больше исключение, чем правило. Как рассказывает Оксана Мороз, «"Культура отмены” — это коллективное изгнание, исключение, которое работает, если есть институт репутации, и максимально продуктивно — если нарушитель норм оказался в суде или на дисциплинарной комиссии. В России, увы, нет института репутации. Есть, конечно, индивидуальные решения: вот с этим не сяду, вот этому руку на подам. Но они — частности. В большинстве случаев ты не можешь объяснить, на каком основании, например, ты вот с этим конкретным человеком не будешь участвовать ни в одном проекте. А если и объяснишь (скажем, человек совершает насилие в частной жизни), то можешь встретить такую реакцию: “Да, это, конечно, ужасно, но профессионал-то он хороший, а с кем ты будешь еще сотрудничать в этом поле?”

Иллюстрации: Анна Сбитнева

И ты оказываешься в ситуации абсолютного тупика, когда факт насилия оказывается не важен, а важны тусовочность и наличие комьюнити. Происходит защита тех, кто поближе, кто выгоден, кто привычен. А когда института репутации нет, то вместо него работает институт силы. Почему в России публичные люди, которые замешаны в сексуальных и иных скандалах, могут столкнуться с осуждением в соцсетях, но этот общественный гнев редко на что-то влияет? Потому что “серьезные” люди за этими вашими соцсетями не наблюдают, не в соцсетях “вопросы решают”. Тут работает уже знакомый нам принцип: “кто сильнее, того и тапки”, кто сильнее, тот и определяет повестку — скажем, к чему прислушиваться, а к чему — нет. Иногда возникают “сбои в матрице”. В основном это бизнес-кейсы, ситуации, когда возникают этические дискуссии и дисциплинарные взыскания в компаниях, ориентированных на работу с западными контрагентами или являющихся подразделениями западных корпораций». 

И это действительно так: согласно исследованию компании PBN H+K Strategies, посвященному «культуре отмены» и ее влиянию на бренды, 35% опрошенных имеют опыт отказа от бренда. И примерно каждый третий отказывается из-за социальных действий компании. Но все же только 8% опрошенных помнят отрицательные действия со стороны брендов, таких как «ВкусВилл» и реклама с ЛГБТ-парой или рекламная кампания H&M с участием темнокожего мальчика в толстовке «Самая крутая обезьянка в джунглях».

Все же пока Россия находится на начальной стадии развития «культуры отмены». Оксана Мороз, подводя итог, рассказывает: «Пока нет института репутации любая попытка “закенселить” будет восприниматься как “коллективный ор” активистов, которые сводят счеты. Это не будет восприниматься как, например, не самый красивый по форме, но важный диалог о том, как распределяется власть, кто может говорить, о чем и как. 

"Культура отмены” — это довольно простая штука. Коллективный субъект соцсетей — люди, которые не наделены прямой властью, — начинают выступать против положения дел в каких-то индустриях, против каких-то типичных, но чудовищно несправедливых ситуаций или против тех, кто это положение дел устанавливает, кого оно устраивает. 

Иллюстрации: Анна Сбитнева

В России соцсети — это такое менее зарегулированное публичное пространство, где люди реализуют свое право на суждение, высказывание и отстаивание гражданской позиции. Но здесь мы сталкиваемся с парадоксом. За пределами же соцсетей публичное поле устроено иначе. Ты можешь в соцсетях публиковать какие-то истории, рассказывать о том, как надо защищать женщин, собирать свидетельства насилия и т. д. Но потом тебе нужно будет взаимодействовать с правоохранительными органами, и твои ожидания могут не совпасть с реальностью. 

Мне кажется, что как раз в мегаполисах есть люди, которые в большей степени взаимодействуют в мире, где норма коммуникации, работающая в онлайн, переносится в офлайн. Там эти ценности открытости, свободы обсуждения более или менее работают. Но чем меньше ты скрыт своими пузырями фильтров и определяешься успешной жизнью в Садовом кольце или на Невском, тем больше у тебя проблем, связанных с выживанием. И тем в меньшей степени для тебя "культура отмены” вообще существует. Ты можешь жить в мире, где на хамство в магазине или транспорте принято отвечать хамством — чтобы дать отпор и показать, что ты сильный и тебя нельзя обижать. В этом мире можно и нужно говорить про стеклянный потолок и неравенство зарплат, но еще важно научиться ходить по темным закоулкам города с перцовым баллончиком в кармане и ключами, зажатыми в кулаке. На случай нападения. Поэтому мне кажется, что "культура отмены” для России — важная веха в интеллектуальных обсуждениях определенных сообществ, но за их пределами она не вполне работает».

Иллюстрации: Анна Сбитнева

Подписывайтесь на канал  СПИД.ЦЕНТРа  в Яндекс.Дзене
Google Chrome Firefox Opera