Общество

«Вирус в клетке»: Перебои с лекарствами от ВИЧ в колонии

Средняя продолжительность жизни с ВИЧ, если не лечиться, 10 лет с момента заражения. Средний срок по 228 статье — от трех до десяти. Почти столько же. Если дадут по верхней планке, то для «позитивного» — это заведомый смертный приговор. СПИД.ЦЕНТР рассказывает про перебои с антиретровирусными препаратами в местах лишения свободы.

Наталья (она попросила называть ее этим именем) до последнего не хотела ехать к сыну на длительное свидание. Ей трудно было на него смотреть: в последние несколько лет он стал мрачным, агрессивным. Похудел, начал странно двигаться — как на шарнирах. Разговаривать с ним было невозможно. Но все-таки это сын, нужно повидаться. Она решила съездить, но не оставаться на все разрешенные три дня, а уехать уже на следующий.

«Я приехала и не узнала его, — говорит Наталья. — Мне как будто вернули того доброго и веселого мальчика, каким он был до наркотиков, до диагноза и колонии. Он поправился, стал бодрым, улыбался. Мы постоянно смеялись, как в детстве. Я так жалела, что написала заявление о длительном свидании всего на три дня».

«Он почему-то думал, что с ним ничего не случится»

У Бориса, сына Натальи, ВИЧ. О своем диагнозе он узнал шестнадцать лет назад — в начале двухтысячных. Ему было восемнадцать, и после школы он собирался пойти в армию. Но на медкомиссии у него обнаружили вирус. Борис вернулся домой и долго смотрел в окно: «Представляешь, мам, у меня теперь ни семьи, ни детей, ни жизни никакой не будет».

Юлия Яковлева

Он знал, что может заразиться: в их компании был парень с ВИЧ, и они пользовались одной иглой. Но почему-то Борису казалось, что с ним ничего не случится. К тому же срочно нужна была доза — терпеть не было сил.

Борис начал принимать наркотики, когда ему было пятнадцать лет. Они с матерью переехали в новый город и первое время жили в съемной квартире. Борису было скучно: ни друзей, ни знакомых — все они остались в Сургуте и теперь были за тысячи километров от него. Пока мать была на работе, он подружился с соседом, а тот сидел на героине. Так и началось.

«Представляешь, мам, у меня теперь ни семьи, ни детей, ни жизни никакой не будет»

Через несколько лет Борис ограбил человека, потому что ему понадобились деньги на наркотики. Он попал в колонию в Белгороде, и там ему назначили антиретровирусную терапию. «Я хотел лечиться, но от медикаментов мне постоянно было плохо, — говорит Борис. — Меня тошнило, кружилась голова. Так что я несколько раз начинал их пить, а потом бросал».

В колонии Борис переболел туберкулезом, его самочувствие постоянно ухудшалось. Зато он перестал употреблять наркотики: если у кого-то из заключенных они и появлялись, то стоили бешеных денег, покупать их Борис не мог. На волю он вышел с твердым намерением — больше никогда не притрагиваться к шприцу. Но когда он вернулся домой, все закрутилось по новой. «Люди, которые употребляют наркотики, видят друг друга издалека, — говорит его мама. — Вот мы идем с ним по улице, мимо вроде нормальный парень проходит. А Боря мне говорит: «Смотри, мам, и этот наркоман». Их как будто друг к другу притягивает».

Сейчас Борису тридцать четыре года, и четырнадцать из них он провел за решеткой. В первый раз, отбыв срок и выйдя на волю, он встретил старых приятелей и быстро сорвался: наркотики — кража — колония. Во второй раз повторилось то же самое. «В третий раз, когда Боря отсидел срок и приехал домой, он выглядел как сумасшедший, — говорит Наталья. — Ему постоянно что-то мерещилось, он был дерганый. Я разговаривала с сотрудниками местного центра СПИД. Они сказали, что это вирус так влияет на его нервную систему». В этот раз Борис удержался и не стал принимать наркотики. Но чтобы хоть как-то их компенсировать, начал выпивать. Ему хватало совсем немного — после пары рюмок он становился буйным. В итоге все снова закончилось колонией.

«Мы идем по улице, мимо вроде нормальный парень проходит. А Боря говорит: “Смотри, мам, и этот наркоман”. Их как будто друг к другу притягивает»

«Когда я приехал отбывать новый срок, у меня взяли анализы, — говорит Борис. — Они оказались плохими: вирусная нагрузка была больше пяти миллионов копий. Я ни с кем не общался, и мне постоянно хотелось спать». Ему в очередной раз назначили терапию. Она состояла из трех препаратов: Интеленс, Зидовудин и Ламивудин. К этому моменту Борис уже перестал надеяться, что какие-то медикаменты ему помогут. Он был уверен, что умрет. Но терапия вдруг стала давать результат. Через три недели после начала приема препаратов он проснулся и впервые за долгие годы почувствовал прилив энергии. Потом стала восстанавливаться память: он заметил, что теперь может запоминать чужие имена и номера телефонов.

Однажды он позвонил матери и сказал: «Я хочу жить». За четыре месяца вирусная нагрузка снизилась до 879 копий. Дальше все становилось только лучше: Борис поверил, что однажды вирусная нагрузка в его организме снизится до неопределяемой, и тогда он сможет завести семью и «жить нормальной жизнью». Он даже познакомился по телефону с девушкой из родного города и стал думать, как рассказать ей о своем диагнозе, чтобы не напугать. «Я кроме колонии-то ничего и не видел, — говорит Борис. — Хочется, чтобы все это закончилось. Чтобы появилась семья, домашний уют, спокойствие. Я начал постоянно мечтать об этом». Несколько недель назад Борис пришел в санчасть за медикаментами, но выяснилось, что Интеленса больше нет — закончился. Вместо него теперь будут выдавать другой препарат — Калетру.

Юлия Яковлева

Если человек принимает комбинированную АРТ (антиретровирусную терапию), то делать это нужно регулярно, без пропусков. Заменять один препарат на другой можно только после консультации с врачом и под его наблюдением. Если в приеме препаратов возникают какие-то сбои или человек, например, вместо трех начинает принимать всего два препарата, у него может выработаться резистентность к одному или даже к целой группе медикаментов, и тогда надо полностью менять комбинацию.

Борис решил, что не будет принимать Калетру, у него были кое-какие запасы Интеленса. «Три дня назад я принял последнюю таблетку, которая у меня была», — говорит он. — Новую партию так и не привезли». Кроме него в колонии еще одиннадцать человек с ВИЧ, которые ждут препаратов. Кое-кто из них начал принимать Калетру, но от нее заключенным стало плохо. Как утверждает Борис, у одного из его товарищей после смены медикамента даже «почернели ноги». Сам он решил дождаться, пока в колонию снова привезут Интеленс. Но когда это случится, никто не знает. «Пока что я чувствую себя нормально, но снова появилась сонливость, — говорит Борис. — Энергия куда-то исчезает. Я боюсь, как бы не стало хуже. Я только поверил, что у меня есть будущее. Мне не хочется его потерять».

ВИЧ-положительные и места лишения свободы

На сегодняшний день в России около 600 000 человек находятся в местах лишения свободы. Примерно 63 000 из них ВИЧ-инфицированы — это больше 10 %. Около 25 % смертей в исправительных учреждениях происходят из-за ВИЧ. Сколько заключенных на сегодняшний день получают АРВ-терапию, точно сказать невозможно. В целом ситуация с препаратами в местах лишения свободы не хуже, а то и лучше, чем в среднем по России. Например, в 2017 году только треть россиян с ВИЧ получили АРВ-терапию за счет государства. «Насколько я знаю, для лечения заключенных закуплено чуть больше 28 000 годовых курсов», — говорит Алексей Михайлов из Международной коалиции по готовности к лечению. То есть в местах лишения свободы медикаментами обеспечены чуть меньше половины заключенных — в лучшем случае.

«Из 600 000 людей в местах лишения свободы ВИЧ есть у 63 000 человек. Около 25 % смертей в исправительных учреждениях происходят из-за ВИЧ»

Для того чтобы обеспечить терапией каждого жителя России, бюджетных денег просто не хватает. Бюджет Минздрава на лекарства для ВИЧ-положительных на 2018 год составляет 21 600 000 000 рублей. Число россиян, у которых обнаружен вирус, приближается к миллиону. «Есть разные схемы АРВ-терапии. Тем, кто только начинает лечение, подходят схемы первой линии. Как правило, они самые недорогие — от 10 000 до 12 000 рублей в год на пациента. Но препараты второй, третьей линии стоят значительно дороже — доходит и до 300 000 рублей в год. На рынке появляются дженерики, но и они по стоимости сопоставимы с ценами брендов. Чтобы медикаментов хватило на всех, нужно либо увеличение бюджета, либо снижение цен», — говорит Михайлов.

Сообщения о том, что заключенные не получают медикаментов или получают их с перебоями, поступают постоянно. Летом 2018 года Российское общество людей, живущих с ВИЧ, направило в комитет ООН против пыток альтернативный доклад, где рассказывается о том, что ВИЧ-положительные россияне часто не могут получить доступ к лечению и тестированию на иммунный статус и вирусную нагрузку. В докладе приводится больше десяти примеров того, как в разные годы заключенным с ВИЧ отказывали в терапии. Например, в 2012 году НКО «Зона права» зафиксировала «случай значительной боли и страданий человека» в СИЗО № 6 УФСИН по Московской области: заключенный семь месяцев не получал АРВ-терапию. В 2015 году в ИК-5 УФСИН по Тамбовской области заключенный с ВИЧ и гепатитом С не получал нужные медикаменты с апреля по декабрь.

«Часто бывает так, что в исправительном учреждении есть только два препарата из трех, нужных для комбинации, — говорит руководитель правозащитной организации «Зона права» Сергей Петряков. — Заключенным говорят, чтобы они какое-то время принимали два препарата, а потом, может, и третий появится. Но при таком «лечении» организм становится невосприимчив к лекарствам, и тогда нужно подбирать уже новую схему — более мощную». Как объясняет Петряков, перебои с лекарствами чаще всего возникают из-за «безалаберности должностных лиц».

«Часто в исправительном учреждении есть только два препарата из трех. Заключенным говорят, чтобы они принимали два препарата, а потом, может, и третий появится»

Согласно постановлению Правительства от 2012 года, закупками для учреждений ФСИН в России занимается Минздрав. «ФСИН формирует заявку из тех, которые поступают от его региональных управлений. Потом эта заявка поступает в Минздрав. Тот проводит торги и передает закупленные лекарства во ФСИН, ФСИН распределяет медикаменты по субъектам, а те — по конкретным учреждениям», — объясняет Сергей Петряков. По его словам, в этой схеме часто случаются сбои. Во-первых, чтобы лекарства вовремя дошли до заключенных, Минздрав должен своевременно получить заявки на закупку от ФСИН. Это происходит не всегда. Также у Минздрава часто возникают проблемы с проведением торгов. Например, в 2015 году из 56 аукционов, которые проводились для ФСИН, 28 не состоялись.

В общественную организацию «Зона права» поступили десятки звонков из разных регионов: заключенные и их родственники жаловались на то, что в местах лишения свободы нет АРВТ. В 2016 году «Зона права» обратилась в Генпрокуратуру РФ с просьбой провести проверку. Факты подтвердились: оказалось, что в 2015 году ФСИН вовремя подал в Минздрав заявку на лекарства и средства диагностики. Общая сумма заявки составляла 2 300 000 000 рублей. Но в итоге препаратов поставили всего на 1 989 000 000 рублей, и в учреждениях ФСИН возник дефицит лекарств. Дело в том, что лоты изначально были выставлены по завышенным ценам — возможно, это произошло из-за колебаний курса валют. Чтобы исправить ситуацию, ФСИН организовала перераспределение медикаментов между регионами, пересмотрела некоторые схемы терапии и запустила еженедельный мониторинг обеспеченности лекарственными препаратами. По словам генпрокурора РФ Юрия Чайки, эти меры «позволили на некоторое время снизить напряженность с дефицитом медикаментов. Но не решили проблему в целом».

Юлия Яковлева

Нехватка лекарств — далеко не единственная проблема тюремной медицины

На сегодняшний день проблема с поставками лекарств во ФСИН стоит уже не так остро. Но все-таки сообщения о перебоях периодически поступают. «Минздрав осуществляет бюджетные закупки, и их с каждым годом все больше, — говорит глава правозащитной организации «Русь сидящая» Ольга Романова. — Но заключенные по-прежнему просят лекарства. Причем не только для АРВ-терапии. Чаще всего обращаются за самыми простыми препаратами: Цитрамоном, Фесталом, Антигриппином».

Впрочем, нехватка лекарств — далеко не единственная проблема тюремной медицины. «По инструкции, если человек заболел и ему прописали лекарство, он не может просто взять его и хранить в тумбочке, — рассказывает Романова. — За ним нужно приходить в санчасть и стоять в очереди. Если ты почувствовал себя плохо, если у тебя поднялась температура, если случился приступ посреди ночи — терпи».

«Чтобы понять, как устроена тюремная медицина, нужно самому побывать за решеткой», — говорит Руслан Вахапов, руководитель ярославского отделения фонда «Русь сидящая». «Я отбывал срок в Ярославской ИК-1. Врача из нашей санчасти мы называли Зеленкиным, — вспоминает правозащитник. — Это был пожилой человек, от которого с самого утра пахло перегаром. Прозвище свое он получил, потому что от любого недомогания предлагал или зеленку, или чеснок. Впрочем, чеснок нам взять было негде. Оставалась зеленка».

«Врача из нашей санчасти мы называли Зеленкиным. Он от любого недомогания предлагал или зеленку, или чеснок. Чеснок нам взять было негде. Оставалась зеленка»

Вахапов вспоминает: если кому-то требовалось было обратиться в санчасть, для начала нужно было записаться через старшину отряда. Можно было сделать это и самому, но тогда приходилось просить сотрудника администрации, чтобы он выпустил из камеры. «А зачем ему это делать? Он, может, и не выпустит», — говорит Вахапов. Если удавалось записаться, то нужно было ждать приема. В колонии одновременно находились около восьми сотен человек. Прием у терапевта шел с 10 утра до 12 часов дня. «Допустим, к нему записались двадцать человек. Тогда на каждого у врача будет по шесть минут», — объясняет правозащитник.

Когда Вахапова перевели в СУС (строгие условия содержания), он познакомился с ВИЧ-положительными заключенными. «У них происходило такое, что терапия закончилась, и целый месяц человек ее не получает, — говорит Вахапов. — Однажды пришел спецназ и сильно их избил, так что повсюду была кровь».

Андрей (имя изменено) несколько лет назад отбывал наказание в той же самой колонии. В 2011 году его осудили по статье 228 — незаконное хранение, приобретение и перевозка наркотиков без цели сбыта. Пока шел судебный процесс, он узнал, что у него ВИЧ. Андрей слышал, что в колониях бывают перебои с терапией, поэтому сразу решил ее не начинать. На воле родственники покупали ему лекарства для поддержки иммунитета и для печени. «Я с трудом добился, чтобы их пропустили на территорию колонии», — говорит Андрей.

«Терапия закончилась, и целый месяц люди ее не получали. Однажды пришел спецназ и сильно их избил, так что повсюду была кровь»

По нормам ВИЧ-позитивным заключенным полагается дополнительное питание. Но, по воспоминаниям Андрея, «вместо масла давали странную субстанцию вроде маргарина, которая почти не плавилась», а вместо молока — разбавленное в воде сгущенное молоко. «Я постоянно писал жалобы и попадал в ШИЗО, — говорит Андрей. — Иногда били, но не до крови, потому что боялись заразиться. В печень тоже старались не попадать — она у меня больная, и сотрудники колонии знали, что я могу умереть. Зато могли отбить ноги от паха до пяток».

Однажды Андрей попал в больницу из-за варикозного расширения вен. Там он познакомился с заключенными из соседних колоний. У нескольких из них была ВИЧ-инфекция в последней стадии. «Им было очень больно, началось гниение костей, — говорит Андрей. — Им нужны были сильные обезболивающие, но им их не давали. Несколько раз я даже делился своими».

«В Свердловской области врачей-инфекционистов в колониях практически нет»

В 2016 году правозащитная организация «Зона права» подготовила неправительственный доклад «Тюремная медицина в России», в котором рассказывается о главных проблемах с оказанием медицинской помощи в местах принудительного содержания. Авторы доклада пишут о том, что лечебно-профилактическим учреждениям и медицинским подразделениям уголовно-исполнительной системы не хватает финансирования. По данным с официального сайта ФСИН РФ, в 2013 году государство выделило на лекарственное обеспечение учреждений УИС около 2 000 000 000 рублей, хотя потребность составляла около 6 000 000 000. Данных за последующие годы в открытом доступе нет. Но, как пишут авторы доклада, учитывая предыдущую динамику и состояние экономики, можно с большой степенью уверенности говорить, что проблема не решена.

Еще одна проблема — нехватка кадров. Из-за маленького финансирования и непрестижности работы в учреждениях системы исполнения наказаний мало квалифицированных работников и узких специалистов. Самые дефицитные специальности — инфекционисты, неврологи, онкологи, хирурги, стоматологи и гинекологи.

«Не знаю, что происходит в других регионах, но в Свердловской области врачей-инфекционистов в колониях практически нет»

«Не знаю, что происходит в других регионах, но в Свердловской области врачей-инфекционистов в колониях практически нет», — говорит Людмила Винс из екатеринбургского центра социальной помощи «Луна». Организация проводит семинары для ВИЧ-положительных заключенных: рассказывает о терапии и о том, как правильно ее принимать. Винс приводит недавний пример: «В одной из колоний — достаточно благополучной — молодой человек, который ранее отказался от терапии, почувствовал себя плохо. К тому же он получил не очень хорошие результаты анализов. Он обратился в санчасть, чтобы ему назначили терапию, но в этой колонии не было врача-инфекциониста. Пришлось направлять запрос в вышестоящую инстанцию — МСЧ (медико-санитарную часть). Ответ пришел, и заключенный все-таки начал принимать терапию. Но это случилось только через четыре месяца после того, как он за ней обратился».

Есть и еще одна причина, по которой заключенные часто не могут получить терапию. Как объясняет Винс, попадая в СИЗО, некоторые люди пишут официальный отказ от лечения. Обычно это люди, которые находятся под влиянием стереотипов о «вредности» терапии, или те, кто не понимает, что это такое. Часто это происходит с наркозависимыми, которые еще не успели осознать необходимость лечения. «В колониях у них начинаются проблемы со здоровьем, они хотят начать лечение, но у них в медицинских картах уже есть бланк с официальным отказом», — говорит Винс. По ее мнению, нужно не только обеспечивать заключенных лекарствами, но и проводить разъяснительную работу. Многие сами отказываются от лечения или бросают пить медикаменты, столкнувшись с побочными эффектами.

Юлия Яковлева

«Наркотики купить было чуть ли не проще, чем картошку»

«Я, бывает, поставлю кружку в ячейку, а потом забуду про это. Начинаю ее повсюду искать, нервничать, — говорит Алексей. — Память с каждым днем становится все хуже. А еще спать хочется, слабость, нервные срывы. Дважды я лежал в санчасти с температурой 39. Ее сбивали до 37, а потом отправляли на амбулаторное лечение».

Алексей узнал о том, что у него ВИЧ, в 2008 году, когда впервые отбывал наказание в колонии. «В 1999 году в Москве наркотики купить было чуть ли не проще, чем картошку, — говорит Алексей. — Мне тогда было четырнадцать лет, вот я и ввязался в это по глупости. Периодически я переставал употреблять, выходил на работу. Одно время был личным водителем у известного хирурга, потом открыл свой небольшой бизнес по продаже подержанных запчастей. Но каждый раз я в итоге срывался». В колонию он попал из-за наркотиков. Алексей уверен, что ВИЧ он заразился в изоляторе: вместе с ним сидели три человека, и на всех был один шприц. «Тогда, в двухтысячных, даже в колонии достать наркотики было легко, — говорит он. — Ребята, которые сидели со мной, говорили, что здоровы. Оказалось, кто-то соврал».

В 2015 году, уже в другой колонии, Алексей начал терапию. На тот момент его вирусная нагрузка составляла 300 000 копий. «Мне назначили три препарата, месяц давали их, а потом аптекарша ушла в отпуск, — говорит Алексей. — Я сделал перерыв, потом снова начал пить препараты, но отказался от одного из них, потому что плохо себя чувствовал. Я же не знал, что из-за этого станет только хуже и что нельзя прерывать лечение или уменьшать количество препаратов». Потом Алексея этапировали в другую колонию — ту же самую, где находится Борис. Алексей тоже начал принимать схему из трех препаратов, среди которых был Интеленс. Помогала ли она ему, он не знает: врач-инфекционист появлялся в колонии раз в несколько месяцев, анализы у ВИЧ-положительных заключенных никто не брал. «Я обращался к медикам, но они предлагали мне только лекарства от простуды, — говорит Алексей. — Они же ничего не понимают в этом, нужен был инфекционист, а его постоянно не было».

«В двухтысячных даже в колонии достать наркотики было легко. Ребята, которые сидели со мной, говорили, что здоровы. Оказалось, кто-то соврал»

Теперь, когда Интеленс закончился, Алексей регулярно пишет жалобы в городскую и районную прокуратуру. В июле он подал в суд на медико-санитарную часть, которая отвечает за лекарства в его колонии. Дело должно было слушаться в начале сентября, но на сайте суда говорится, что заседание отложено. Причина — «истребование доказательств».

По словам Сергея Петрякова, в подобных ситуациях самые эффективные способы добиться лечения — это административные иски против администрации колонии. Бывает и такое, что заключенные обращаются к правозащитникам и журналистам, поднимают шум, и «магическим образом дефицитные препараты материализуются». Правда, есть риск, что лекарства появятся только у тех заключенных, которые публично рассказали о своей проблеме. «У тех, с кем мы работали, медикаменты появлялись, — говорит Петряков. — У остальных — нет».

Впрочем, ни Борис, ни Алексей шума поднимать не хотят. Они попросили не раскрывать их имена и не указывать номер колонии, в которой они находятся. По их словам, «администрация угрожает ШИЗО и наказаниями». Недавно одна из правозащитных организаций передала в их колонию препараты. Но их хватит только на два месяца, и то если их будет принимать только один человек.

«Мне осталось сидеть всего четыре месяца, — говорит Алексей. — Недавно говорил с мамой по телефону. Мы решили, что, как только я освобожусь, переедем в другой район. Чтобы не было знакомых лиц и ничто не напоминало мне о наркотиках. Мне бы только дожить до этого момента. Очень боюсь за свою жизнь».

Подписывайтесь на страницу СПИД.ЦЕНТРа в фейсбуке

Google Chrome Firefox Opera