От автора:
С Милой я познакомился через социальные сети и был восхищен силой, уверенностью и харизмой этой девушки. В прошлом году она разместила REELS, где открыто рассказала о своем ВИЧ-статусе, и подняла спорную тему — говорить ли врачу о своем ВИЧ-статусе. Хейта пост собрал немало. Один из молодых врачей из Ростова-на-Дону написал Миле оскорбительный комментарий. Врачебная этика «вышла из чата». На защиту героини встало медицинское сообщество. После коллективной жалобы на врача его отстранили от работы. Мир изменился. Теперь за свои слова необходимо отвечать. Люди с ВИЧ выходят из тени. Мы больше не боимся быть собой и говорить громко.
Наш разговор с Милой был записан в два этапа, его цель не просто рассказать историю, а показать, как изменилась жизнь героини, открывшей свой ВИЧ-статус. А еще мне хотелось бы поддержать всех девочек и женщин и обратить внимание на ту силу, которая есть в каждой из наших читательниц. Этот материал мы приурочиваем к Международному женскому дню.
Благодарю сердечно за помощь в адаптации материала и редактуру Ирину Ващук, мою замечательную союзницу.
— Расскажи о себе. Как случилось, что ты узнала о своем ВИЧ-статусе? Что ты чувствовала в этот момент? И самое важное: что ты вообще знала о ВИЧ? Как часто ты сдавала анализы? Говорила ли ты об этом со своими партнерами? Расскажи немного об этом. И о себе в целом: чем ты занимаешься?
— Я — Мила Литвинова, живу в Санкт-Петербурге, мне 29 лет. Я блогер, веду блог про ВИЧ, занимаюсь Reels и помогаю продвигаться разным людям с помощью видеоконтента. Это моя основная деятельность.
Узнала я о ВИЧ, когда мне был 21 год. Январь 2017-го — это критическая точка в моей жизни, когда я оказалась с тяжелым заболеванием в реанимации. Мой вес был 40 кг, сутки я провела без сознания, затем мне поставили кислородную трубку. Всю неделю ко мне подходили врачи и спрашивали, употребляла ли я наркотики. Как только я пришла в сознание, каждый врач, который заходил, задавал мне этот вопрос. Я вообще не понимала, о чем речь и что происходит.
До этого у меня началась череда заболеваний. То поясница болела, то зубы мудрости начали резаться, и я списала потерю веса на это, потому что мне постоянно делали какие-то манипуляции, и я не могла нормально есть. Потом началась какая-то аллергия, и я попала в больницу. То температура поднималась ни с того ни с сего — то ли грипп недолечила, то ли еще что-то. В общем, я уходила с больничного на больничный. К декабрю 2016 года я уже сильно похудела. Но на больничный снова идти не стала, потому что у меня уже было два или три больничных за этот период. Плюс это была зима, а я работала на горнолыжном курорте, где жила. Это были деньги, работа, туристы и так далее.
В моменты, когда мне было совсем плохо, я, конечно, приходила к терапевту, и она отправляла меня сдавать анализы. Я сдавала анализы на все инфекции, кроме ВИЧ. Просто на это меня, к сожалению, никто не проверил.
— То есть она даже не предлагала тебе сдать анализ на ВИЧ? Даже мысли такой не было, верно?
— Да. В последний визит она дала мне визитку психотерапевта, думая, что у меня анорексия или РПП и что я худею именно по этой причине. А у меня была постоянная температура, аппетита просто не было. Я ела действительно то, что могла, хоть что-то.
У меня были флюорографии — они были чистыми. Меня проверяли, делали рентгены, все было в порядке. Но анализы были ужасные. Однако диагноз она мне так и не смогла поставить. И вот в момент, когда диагноза все еще не было, я ушла на больничный. Отработала Новый год, а в январе решила улететь в Татарстан, потому что здесь меня лечили от чего-то, но от чего — я не понимала. Мне становилось все хуже и хуже.
В день вылета у меня не подействовало жаропонижающее. Я его выпила — месяц я жила на жаропонижающих, — а через 20 минут температура снова поднялась. Я упала в обморок — к тому моменту я уже несколько раз теряла сознание. Приехала моя подруга и сказала: «Давай все-таки съездим в больницу, а потом ты полетишь». Я до последнего сопротивлялась, но она привезла меня в больницу, и дальше начались реанимационные действия. Состояние было уже критическим. Вот так я оказалась в реанимации.
После реанимации, когда я более-менее пришла в себя, мой вес был 47 килограммов. То есть я все-таки умудрилась набрать 7 килограммов в реанимации. И когда я перешла в отделение, девочки спросили меня: «А почему ты в этом отделении?» Я ответила: «Ну, потому что у меня пневмония». Я была уверена, что нахожусь в пульмонологии, потому что раньше у меня были проблемы с легкими. Они ответили: «Нет, ты сейчас в инфекционном отделении, и, скорее всего, у тебя ВИЧ. Просто ты еще об этом не знаешь».
И вот здесь меня как будто ударили по голове. Я помню этот момент: шум в ушах, писк. Они продолжали что-то говорить, типа: «Не переживай, люди пьют терапию, живут, рожают здоровых детей». Но я уже ничего не слышала — меня как будто оглушили.
Потом меня вызвал врач и сказал: «У вас ВИЧ на очень тяжелой стадии, когда уже присоединяются заболевания. Это СПИД». Я ответила: «Я не верю. Какой ВИЧ? Вы что вообще несете?» Меня обвинили в диссидентстве, сказав, что такие, как я, умирают первыми. А я даже не знала, кто такой диссидент. Более того, я не знала, что такое ВИЧ. Когда я услышала слово СПИД, я подумала, что все, я умираю. Вся моя жизнь закончена.
Такие буквы, как ВИЧ, я вообще не знала. Плюс ко всему я работала в общепите, сдавала анализы на медкомиссию и была уверена, что я здорова, что там проверяют на все, что люди в общепите работают здоровые. Как оказалось, это заблуждение.
— Скажи, пожалуйста, врачи не поддержали тебя в этот момент, когда ты сказала, что не веришь? То есть на тебя сразу стали нападать: «Если не веришь — умрешь»? Не было такого, чтобы они объяснили: «Мы вам все расскажем», подошли с разных сторон?
— Ничего такого не было. Во-первых, сейчас, анализируя все, что произошло, меня очень удивляет, что столько врачей спрашивали про наркотики. И для меня это показатель какого-то стереотипа. Я была просто полупрозрачная, и меня все время спрашивали про наркотики. Спрашивали о наркотиках и у моих родных, которые приезжали ко мне в реанимацию.
Второе — то, что врач не направил меня на анализ на ВИЧ, не исключил эту инфекцию. Это, наверное, вопрос профессионализма, но она ведь исключала другие инфекции, а ВИЧ — нет. И я думаю, что она делала это именно из-за моего внешнего вида, потому что я не похожа на того, кого надо проверять на ВИЧ. И это тоже какая-то степень стереотипов.
И последнее — от врачей не было никакой поддержки. Получается, я — первичный пациент, и никто ничего не объяснял. Просто: «Сколько у вас было половых партнеров? Кто это были? Имена, фамилии, их номера телефонов, их адреса…» И меня просто трясло. Я в таком состоянии, где мне вообще не до того, чтобы рассказывать про своих половых партнеров, это только добавляет стыда.
Поэтому нет, не было никаких объяснений. Было нападение: «Такие, как ты, диссиденты, в могиле оказываются первыми».
— Знала ли ты о существовании общественных организаций, помогающих в таких ситуациях? Дали ли тебе какую-то информацию врачи о том, что ты можешь куда-то обратиться? В Петербурге их много.
— Да, в Петербурге много. В Сочи нет даже психолога в Центре СПИДа. Это один центр на весь край. То есть никто ничего не объяснял. Но опять же, я была в таком состоянии, что даже если бы мне объясняли, наверное, я бы не услышала, потому что у меня была паника. Мне просто быстрее выдали терапию. Какие-то вопросы задавали, конечно, по здоровью, но когда я пришла в Центр СПИДа после выписки из больницы, первым делом мне чуть ли не насильно дали терапию. Оказалось, что у меня было 19 иммунных клеток и миллионная вирусная нагрузка.
— Какие мысли у тебя были, когда ты получила лекарства? Ты что-то почитала о ВИЧ в Интернете? Что чувствовала и думала ты тогда, получив эти таблетки?
— Честно, я не верила в этот диагноз. Более того, я надеялась, что у меня рак или опухоль, и думала, что врачи ошиблись. Конечно, мы поговорили с молодым человеком, он проверился, оказался здоров. И это тоже добавило мне уверенности, что врачи ошиблись.
Я пила терапию, а еще кучу других таблеток: противотуберкулезные, антибактериальные, противогрибковые. Но я просто молча это делала. Периодически ко мне приходили суицидальные мысли: наесться этих таблеток, разом выпить все пачки и умереть.
Все это было в феврале, когда мне выдали терапию. И до мая я просто пила ее, жила дальше, чувствовала побочки. Мне было плохо от всех этих таблеток, конечно. В мае я подумала, что столько месяцев прошло, надо пересдать анализ, но в частной клинике, чтобы убедиться. Он снова оказался положительным. Вот тогда я забилась в истерике. Впервые заплакала за все это время, когда поняла, что это действительно моя реальность.
А в сентябре я приехала в Центр СПИДа, и оказалось, что терапия не действовала. У меня осталось 17 клеток, а было 19. Не знаю, почему они проверили мой анализ только через полгода. У первичного пациента. Оказалось, что терапия не действовала и я все это время пила ее впустую.
Когда мне выдали новую терапию, все начало меняться. Я увидела реальные изменения. К сожалению, я столкнулась с иммунным ответом, и у меня был опоясывающий герпес, который оставил шрамы. Но я считаю, что отделалась не так уж плохо.
— Ну, то есть, скажи, пожалуйста, а вот эти мысли? Почему ты не верила в лечение? Откуда диссидентство, его корни?
— Я не назову это диссидентством. Это защитная реакция психики. Я продолжала пить таблетки, но просто об этом не думала. Про ВИЧ я так ничего и не прочитала. Я была напугана до ужаса. Пила таблетки, но делала это молча, механически.
Плюс, я не верила, потому что мой молодой человек остался здоров. Также я не могла подумать о своих предыдущих партнерах, потому что они все были приличные, хорошие молодые люди. И у меня их не было так много в жизни, скажем так. Поэтому я просто думала, что это ошибка врачей.
Я не говорю, что не верила в существование ВИЧ. Я просто думала, что это ошибка врачей, но все рекомендации выполняла. Потом, в мае, пересдав анализ в частной клинике, я все-таки поверила, потому что частная клиника тоже прислала положительный результат.
— Скажи, пожалуйста, как менялось твое отношение к ВИЧ на протяжении лечения? Когда ты увидела, что лечение работает? Как менялось твое отношение к этому заболеванию? Когда наступило принятие? Что ему поспособствовало? Обращалась ли ты к психологу?
— Я не ходила никуда вообще. В сентябре мне поменяли терапию, и в октябре-ноябре я начала видеть реальные изменения в своем организме. Мои подруги спрашивали: «Что за таблетки ты пьешь?» Я отвечала: «Это витамины». Они спрашивали, что за витамины, хвалили мой внешний вид. А я врала, что это мама какие-то заказывает и я вообще не в курсе.
Так продолжалось три года, и я жила в страхе. Я пила таблетки, вирусной нагрузки уже не было, иммунные клетки повысились. Я жила обычной жизнью, но с огромным чувством страха и стыда. Никому ничего не говорила.
Пока это не дошло до точки, когда я поняла, что так больше невозможно. Я не могу не строить отношения, не могу больше врать своим подругам. И вот, в какой-то момент я рассказала им всем. Прожила месяца три в депрессии.
Когда я принимала этот диагноз, я впервые погладила себя по голове внутренне и сказала: «Ты ни в чем не виновата. Такое могло произойти с каждым». Эти три года были годами самоуничтожения и дикой ненависти. Но внешне это никогда не проявлялось.
— То есть этот процесс занял три года, и ты сама к этому пришла без каких-либо вспомогательных средств?
— Да, но я очень жалею об этом, что не обратилась за помощью, потому что это целых три года жизни. Мне сейчас 29 лет, и я понимаю, что потеряла три года своей молодости, своей красоты. Это не стоило того.
И потом, спустя эти три года, когда прошло месяца три депрессии, я начала рассказывать парням и поняла, что тебя принимают люди. Даже если не принимают, это не твоя проблема, оказывается. Я просто стала жить. У меня началась череда романов, любви, драм. Все то, что присуще молодости. Для меня эти три года — великая потеря, если честно. Я очень жалею, что не обратилась за помощью.
— Скажи, пожалуйста, как ты анализировала, как это могло произойти? Знаешь ли ты, кто этот человек, передавший тебе вирус? Изменилось ли твое отношение к этому мужчине, если ты знаешь, кто он?
— Первые три года, пока я молчала, я не знала, от кого могла получить вирус. Поэтому я никого не винила. Вся моя злость была направлена на себя. Но в момент, когда я уже приняла диагноз, я прилетела домой.
Так получилось, что я встретилась с давней знакомой, с которой мы когда-то общались в одной компании. Она рассказала про девушку, у которой недавно обнаружили ВИЧ. Речь была про девушку, которая была после меня у моего первого молодого человека. И пазл сошелся.
Я тогда ничего ей не сказала, но поняла, что две ВИЧ-положительные девушки после одного парня — это вряд ли совпадение. Мы с ним встречались, когда мне было 15 лет. Больше я его не видела. При этом я знаю, что он попадал в места лишения свободы, и если он там был, то точно знает про свой статус.
Отношение к нему у меня не изменилось, потому что это действительно была моя ответственность как подростка. Если я занимаюсь сексом, то должна думать о предохранении. С другой стороны, я немного обвиняю наше общество и родителей, которые не считают половое воспитание чем-то важным.
Одно дело, когда это взрослые люди — думать о предохранении это действительно твоя задача. Но когда ты в пубертате, эта первая чистая любовь вполне может приводить к последствиям. Отсюда нежелательные беременности, либо заболевания, передающиеся половым путем.
В какой-то мере я обвиняю родителей, которые не говорят со своими подростками, которые дают подзатыльники за найденные презервативы, не объясняют, что это такое. Единственная фраза, которую не только мне говорили, была: «Главное — в подоле не принеси, а все остальное сама разбирайся». Ну, собственно, вот мы сами и разбирались со всем.
— Спасибо. Это был мой следующий вопрос про сексуальное воспитание. Нужно ли оно?
— В этой теме я считаю, что половое воспитание должно идти именно из семьи. Очень многие думают о том, чтобы ввести уроки полового воспитания в школах или еще где-то. Да, но лично я считаю, что половое воспитание — это такая же обязанность родителей, как обеспечивать ребенка, давать ему крышу над головой, кормить его. Потому что это забота. Именно родители могут подумать сейчас о будущем ребенка. Если он ничего не знает, это значит, что в семье об этом не говорят. Это табуированные темы, и это означает, что ваш ребенок будет избегать этой информации и бояться ее.
Люди не знают о ВИЧ не потому, что не хотят, а потому что для них ВИЧ — это что-то очень страшное, связанное с давней пропагандой. Я сужу по своим родственникам. Когда я рассказываю им, что на терапии не могу заразить партнера, что могу рожать здоровых детей, моя тетя говорит: «А почему об этом по телевизору не говорят?» Я отвечаю: «Потому что так у нас и есть. Тот, кто столкнулся, тот и узнает. А те, кто не столкнулись, как будто не нуждаются в этой информации».
Взрослые должны узнавать это и передавать своим детям. Вот так это должно происходить, по-хорошему.
— Скажи, пожалуйста, как так получилось, что ты пришла к тому, чтобы разговаривать об этом в своем блоге? Или ты изначально поставила себе задачу сделать блог открытой ВИЧ-положительной девушки?
— Нет, не было такой цели. Я просто жила свою жизнь. Я уже рассказывала половым партнерам, все мои друзья были в курсе, но в открытую я никогда не говорила.
А потом в какой-то момент я поняла, что уткнулась в точку, где не могу быть полностью собой, пока что-то скрываю. Честность — моя большая ценность, величайшая в жизни. И то, что ты что-то недоговариваешь, является отсутствием этой ценности и несоответствием себе. Я не могу быть собой, пока молчу. Я так устала стыдиться, скрывать что-то, бояться, что кто-то что-то узнает. Это была точка бессилия, где я поняла, что так, как я сейчас живу, больше нельзя.
Я вела блог на тему рилсов, рассказывала про монтаж, но потом поняла, что это не я. Эта экспертность — моя маска. А я хочу быть собой, жить свою жизнь такой, какая она есть. Поэтому я рассказала про ВИЧ и поняла, что теперь я свободна полностью и могу говорить, о чем угодно.
— Чувствуешь ли ты теперь большую ответственность, особенно в связи с ситуацией с тем врачом и в целом?
— Конечно, да, я чувствую большую ответственность. В теме ВИЧ мне очень важно не навредить людям. Это основополагающее, потому что люди приходят со своими проблемами, с которыми они больше ни к кому не могут прийти. Я поняла, что если могу помочь, то помогаю. Если не могу, перенаправляю человека, но никогда не осуждаю.
Чаще всего люди приходят со страхами, которых еще нет. Человек мог даже не начать принимать терапию, а уже построил себе жизнь, где он умирает, где ему плохо. В этот момент я запасаюсь терпением и понимаю, что человек столкнулся с огромным страхом. Его важно вернуть в реальность.
Но ответственность я больше чувствую перед аудиторией. Когда она появляется, я начинаю больше думать о том, что говорю. Особенно после ситуации с врачом, когда меня начали обвинять, что я пропагандирую не говорить врачам. Я поняла, что это обратная сторона. Слово «пропаганда» для кого-то просто выученное слово, значение которого они не знают.
Все, что я делаю, — это правильно. Это просто вторая сторона медали. Для меня главное правило — делай из любви. С этой мыслью мне всегда становится легче. Я делаю контент для тех, кому могу помочь, делаю для людей, а не для того, чтобы кого-то обвинить.
— Скажи, пожалуйста, что тебе помогло обрести эту силу? Что дает тебе ресурс?
— Ты знаешь, мне кажется, главное правило, которое я для себя вынесла перед тем, как рассказать о своем статусе, живя в страхе и стыде, — это разрешить людям думать обо мне все, что угодно. Я знаю, какая я, как я жила, сколько у меня было половых партнеров, что происходило в моей жизни и какой путь я прошла. То, что говорят люди, — это их домыслы, и я разрешила им додумывать. Простить себя — это важнейшее. Бог всех прощает, а ты почему себя простить не можешь? Ты что, лучше Бога?
Эта мысль — простить себя, погладить по голове, сказать, что все в жизни совершают ошибки, — стала для меня ключевой. Прости себя уже, наконец, и позволь людям думать о тебе все, что угодно. Вот от этой мысли стало гораздо легче жить.
— Скажи, что бы ты пожелала ребятам, молодым подросткам и девчонкам 18–20 лет, которые вступают в романтические отношения? Они, прочитав твою историю, задумаются, сдадут тест на ВИЧ, возможно, в первый раз в жизни или расскажут об этом. Что бы ты пожелала нашим читателям?
— Во-первых, конечно, предохраняться — это 100%, никогда лишним не будет. Второе — не стесняться говорить о заболеваниях со своими половыми партнерами. Потому что это тоже есть в мире, и не надо делать вид, что этого нет, как многие. Поэтому говорить с партнерами о заболеваниях и о том, что это существует, — это важно. И давайте будем проверяться периодически, почему бы нет?
И третье — просто не бояться ВИЧ. Это и для людей, которые не сталкивались с этим, и для тех, кто живет с ВИЧ. ВИЧ — это не страшно. Сейчас это такое же контролируемое заболевание, как гастрит, диабет или астма. Это то, что ты не можешь никому передать, но при этом жизнь чуть-чуть другая, не такая, как раньше. Но это не значит, что она плохая. В этой жизни тоже есть очень много радости, света, счастья, любви.
Не надо ставить крест, если есть какое-то заболевание. Это не только про ВИЧ. Я рада, что являюсь примером нормальной жизни с ВИЧ, где есть радость и счастье.
19.03.2025
Прошел год.
05.03.2026
— Мила, прошел год с нашего последнего интервью, твой блог очень вырос. Как изменилось твое мироощущение? Были ли случаи лютой ВИЧ-фобии в твою сторону?
— Думаю, тот скандал с врачом повлиял на меня сильнее всего и влияет до сих пор. Когда вспоминаю, в дрожь бросает. Этот момент меня очень сильно «повзрослил». Потому что, когда ты видишь, что происходит по ту сторону экрана, как это на тебя выливается и сколько людей о тебе узнает, — это очень сильно меняет.
Недавно наткнулась на рилс про стоматолога, он неприятно отзывался о пациентке, и в комментариях люди писали: «В прошлом году была девушка с ВИЧ, врача уволили. Давайте повторим». И я подумала: вот это популярность. Тогда я не осознавала, насколько это громко, а сейчас все еще вижу отголоски. Иногда мои старые видео уходят во «ВКонтакте», и там пишут: «Это же та девчонка с ВИЧ». Хотя видео уже вообще не про это.
Тот пережитый стресс реально сделал меня очень взрослой. После того случая мне вообще ничего не страшно. Даже узнавать на улице начали — в другой стране подошли, сказали, что лицо знакомое. Когда я сказала, что веду блог про ВИЧ, они ответили: «О, мы вас знаем». Для меня это было шоком, но скорее приятным.
Но глобально... Я перестала говорить о ВИЧ внутри медицинской тематики, да и о том, что врачам необязательно рассказывать про ВИЧ. Ментально не выдерживаю этого количества врачей, которые дискриминируют людей. Я поняла, что бороться с этим тяжело, мне легче вообще не поднимать эту тему. Сегодня видела комментарий врача-косметолога: «Это умышленное заражение, если вы не сказали». Думаю: все, я больше не могу. Я уже открыто посылаю, ничего не объясняю, не рассказываю, как правильно. Это бессмысленно и только тратит мои нервы.
Но, с другой стороны, если мне пишут в директ, то часто: «Мне врач-инфекционист про вас рассказал» или «Мы с подругой обсуждали, и она говорит, что есть девочка, которая ведет блог про ВИЧ». Для меня это показатель. Я чувствую себя каким-то медийным лицом в этой теме.
— Ты стала ролевой моделью для многих. Для меня ты равно символ эмпауэрмента — обретения силы. Ко мне обращаются женщины, и я часто даю ссылку на твой блог, чтобы они смотрели, как можно быть открытой, сильной и не бояться говорить о себе.
Но мы все, кто живет с открытым лицом, сталкиваемся с усталостью и выгоранием. Как разбавляешь темы и при этом сохраняешь себя?
— Во-первых, я разбавляю контент. Сейчас у меня на повестке получение прав, и рилсы все об этом. До ВИЧ просто не доходит. Я рассказываю о том, что происходит в жизни здесь и сейчас.
Плюс я изменила отношение к общению в директе. Раньше я всем отвечала, вовлекалась в каждый вопрос, даже если у меня не было сил. Сейчас, даже если мне задают вполне логичные вопросы — ну, например, «почему на маникюре невозможно заразиться ВИЧ?», — я понимаю, что сейчас мне не хочется об этом рассказывать. Не хочется быть этим информатором именно в данный момент. Я думаю: у людей есть «Гугл», если очень нужно, они пойдут и посмотрят. Я просто игнорирую. Или отвечу позже, когда будут силы. Человек не умирает, это не критическая ситуация.
Люди, которые живут с открытым лицом в этой теме, говорят о диагнозе, меня поймут: в начале пытаешься каждому помочь, а потом понимаешь, что ресурс не бесконечен.
— А как изменилось твое отношение к знакомствам? Как сейчас говоришь о ВИЧ?
— Кардинально. Раньше я просто говорила, что веду блог про ВИЧ, и считала себя смелой. Но после скандала появилась опора. Теперь я говорю: «Я такую шумиху навела в Интернете, вы не представляете». Для меня это повод для гордости. И если мужчина не восхитится этим, не скажет: «Какая ты молодец, какая ты сильная, как ты защитила людей», мне с ним уже не очень интересно. Это своеобразная проверка.
Уровень нормы вырос. Если раньше человек, который говорил «ничего страшного, я тебя принимаю», казался богом, то сейчас любой адекватный должен нормально реагировать на любое заболевание. Пока это не делает его каким-то супергероем, каким-то неимоверно классным, искренним и добрым — это его просто делает нормальным. А вот если человек уже восхищается тем, что ты прошла, и тем, что вообще в медицинском мире стала прям сильным скандалом... если мне говорят: «Какая молодец», то вот тогда я уже думаю: вот этот человек точно классный.
— Откуда ты берешь идеи? Как не выгораешь?
— Я использую то, что уже отснято, — минимум затрат, максимум результата. Но главное: блог для меня никогда не был трудом. Если бы мне сказали, что я не заработаю ни копейки, но в блог будут приходить люди, я бы все равно его вела. Это место, где я могу быть заметной, значимой, помогать людям. Быть своего рода лидером мнений. Сложно было только первое время, когда ты еще не знаешь, какая у тебя тематика, пробуешь все подряд. Но после — я ни дня не трудилась в блоге с тех пор, как начала говорить про ВИЧ и реально помогать. Это удовольствие.
Идеи приходят из жизни. Настроение появилось, идею классную увидела. А иногда из-за сообщений — сейчас самый частый вопрос: «А есть ли секс у людей с ВИЧ?» Люди его задают не потому, что злые, а потому что правда не понимают. Думаю: надо снять ролик — и триггерный, и полезный, и точно залетит.
— У тебя есть рилсы на миллионы просмотров. В чем секрет?
— Секрет прост: позволь людям себя обосрать. Как бы плохо это ни звучало, это самый быстрый способ набрать миллион. У меня есть рилс на 14 миллионов, где я плачу под звук: «Где я ошиблась? Что я сделала не так?» И люди начали писать — как будто это специальное место, чтобы высказаться. Но для меня важнее, что с этого видео пришло 6 тысяч подписчиков, сотни историй в директ. Я стала маячком для тех, кто не мог выбраться. Да, это неприятно, но самый быстрый способ — позволить себя обосрать.
— Ты начала заниматься танцами, да? Хай-хиллс? Что тебе это дало?
— Ой, это да! Для меня танцы — это законный способ побыть два часа в неделю кошкой и полюбоваться собой в зеркало. В рабочей рутине у меня таких моментов практически нет. А тут ты отключаешь голову, смотришь на себя и думаешь: «Какая же я офигенная кошка». Плюс — это физическая нагрузка. Я без спорта уже давно бы кукухой поехала. А тут еще и нейронные связи выстраиваются: надо держать координацию, баланс, запоминать движения, слышать музыку. И результат очень красивый получается.
— А как сейчас на личном?
— Сейчас я свободна. И честно говоря, ни с кем не знакомлюсь, не хожу на свидания. Во-первых, эти права — у меня голова кругом идет. Во-вторых, я выгорела на сайтах знакомств. Думаю, с меня хватит. И хочу сразу сказать: это не из-за ВИЧ. У меня никогда не было проблем с мужским вниманием. Просто устала объяснять, рассказывать, информировать. Был период, когда приходилось это делать постоянно, и я от этого устала.
Мне кажется, сейчас отношения вообще сложно даются всем. Очень много свободных, одиноких людей. И это не потому, что с ними что-то не так. Просто потребности выросли. Сейчас мы ищем не просто партнера для выживания — «папа работает, мама дома». Мы хотим эмоциональной близости, общих ценностей, чтобы человек разделял твои взгляды. Чтобы вы могли быть классными друзьями, классными любовниками, чтобы понимали друг друга. И эти пазлики стало собирать гораздо сложнее. Поэтому люди и не торопятся.
— Почему такая концентрация одиночества сейчас? Я это очень сильно ощущаю и вокруг, и в себе.
— Несколько причин. Первая — потребности выросли. Вторая — люди перестали терпеть. Время идет быстро, и его жалко тратить на то, что делает тебя несчастным. Если в отношениях плохо, лучше быть одному и жить счастливую жизнь. И третья — женщины стали очень самостоятельными, а мужчины не всегда готовы брать на себя ответственность. Многие не справляются с элементарными бытовыми задачами. Женщины с этим сталкиваются постоянно. И вот это все вместе приводит к тому, что люди годами живут без отношений.
— Скоро 8 Марта. Что пожелаешь девушкам, которые ищут себя и свою силу?
— Я скажу то, что говорю каждый год и мужчинам, и женщинам, но женщинам особенно. Вам не нужно быть какими-то, чтобы вас любили. Это, кстати, главная причина плохих, абьюзивных отношений, где много страданий. Мы вырастаем в семьях, где любовь надо заслужить, и потом перетаскиваем это в отношения.
Так вот: вам не нужно уметь варить борщи, чтобы вас любили. Не нужно брать на себя весь быт. Не нужно быть суперклассной, удобной, правильной. Нужно быть собой. И относиться к себе так, как вы бы относились к своему ребенку. Если бы вашему ребенку было плохо в отношениях, вы бы сказали: «Ты можешь уйти. Ты можешь жить так, как тебе нравится. Ты не обязан терпеть». Почему к себе мы так не относимся? Почему мы терпим, подстраиваемся, надеваем чужие костюмчики и потом оказываемся в болезненном положении?
Вам не нужно заслуживать любовь. Вам нужно быть собой.
Беседовал Максим Чевыров.
