Общество

Трудный возраст. Кто пользуется домами престарелых и почему это не стыдно

«СПИД. ЦЕНТР» выяснил, как устроены частные и государственные дома престарелых, и поговорил с теми, кто воспользовался их услугами.

В 2013 году Фонд «Общественное мнение» провел исследование об отношении россиян к домам престарелых. Большая часть опрошенных отвечала, что туда попадают одинокие или ненужные родственникам люди, и всего 16% назвали переселение пожилых людей в такие пансионаты допустимым. Спустя пять лет, в 2018 году, по результатам опроса Института общественного мнения «Анкетолог», уже 32% опрошенных относились к практике проживания пожилых в домах престарелых скорее положительно, и 6% — определенно положительно.

«Пансионат не может быть плохим, если стоит такую кругленькую сумму»

Оксана, Москва

— Когда папе было 87 лет, у меня умерла мама, и мы с семьей решили перевезти отца жить с нами. Я работала, мы часто уезжали, и я наняла женщину, которая помогала папе по хозяйству — тогда сиделка ему не была нужна. Но спустя три года здоровье стало подводить его, он начал падать, терять сознание. Однажды, когда я была дома, я принесла ему еду, стоило мне уйти обратно на кухню с грязной посудой, как он тут же упал. Мы задумались о постоянном медицинском уходе.

О домах престарелых мы до этого ничего не знали. Решили посмотреть, какие есть частные, и выбрали пансионат Senior Group — как-то сразу. Я обратила внимание на то, что он сделан по европейским стандартам, работники прошли обучение и стоил он очень дорого. Я не знаю, хорошо это или плохо, но для меня это было одним из важных показателей: не может быть плохим пансионат, если стоит такую кругленькую сумму.

Отец сначала согласился переселиться, потом отказался — у него уже были проблемы психического характера. В итоге он все же прожил в пансионате четыре года. Дом был больше похож на санаторий — чистота идеальная, приезжали все нужные врачи, персонал очень вежливый. С постояльцами устраивалось некоторое подобие анимации — с ними разговаривали психологи, проходили вечера музыки. Все постояльцы всегда были накормлены, помыты. Я ездила навестить папу несколько раз в неделю. В этот пансионат можно было приезжать хоть каждый день, только на ночь нельзя было оставаться.

Вообще в нашей культуре такого нет — обращаться в пансионат, но бывают ситуации, когда ты не усмотришь сам, просто не справишься. И я очень благодарна за помощь, которую получила.

***

«Помещение человека в достойный пансионат может значительно улучшить его состояние, — уверен директор Санкт-Петербургского института биорегуляции и геронтологии, экс-президент Европейской ассоциации геронтологии и гериатрии, профессор Владимир Хавинсон. — А обеспечить надлежащий уход дома в ряде случаев крайне сложно. Например, когда человек болен деменцией, дома обеспечить уход практически невозможно. Если только иметь сиделку, что очень дорого и не совсем реально, нужна медсестра и прочее».

Владимир Хавинсон, директор Санкт-Петербургского института биорегуляции и геронтологии, экс-президент Европейской ассоциации геронтологии и гериатрии профессор

Само словосочетание «дом престарелых» употреблять не следует, считает Хавинсон, в Европе это считается оскорбительным и дискриминационным: «Можно называть их „дома ветеранов“, „пансионаты ветеранов“ — это очень хорошо. Или можно сказать „пансионат для людей старших возрастных групп“».

«Эта тема наполнена тревогой, страхом, здесь мы соприкасаемся с вопросами болезни, смерти — вещами, с которыми соприкасаться достаточно страшно, — говорит клинический психолог, сотрудник Научно-практического психоневрологического центра им. З. П. Соловьева Айдан Махмудова. — И даже если это происходит не в нашей семье, а просто со стороны, мы все равно можем испугаться. Люди, которые осуждают других из-за решения обратиться за профессиональной помощью, могут неосознанно примерить это на себя: либо я боюсь, что окажусь на месте этого престарелого родителя, либо я боюсь оказаться в позиции выбора. И вопрос в том, что мы с этим страхом делаем. Осуждение — это просто способ справиться с тревогой. Но он неэффективный. Стоит задать себе вопрос — что я могу делать каждый день, чтобы снизить свою тревогу? Терапия для осуждающих — вернуться к себе обратно: „А что это вдруг я чужих людей осуждаю, насколько мне нормально, если расстаются со мной, насколько мне о’кей, если мне отказывают? Почему это меня цепляет? Был ли у меня опыт, когда меня оставляли? Насколько мне страшно стареть?“»

«Тем, кого критика задевает, нужно помнить о своих границах, — уверена Махмудова. — Нам стоит помнить, что любая непрошеная критика, непрошеный совет даже в какой-то милой форме с улыбкой — это нарушение границ. Никто этих людей не просит давать оценку моим действиям, если я встал перед таким выбором».

«Мои друзья и родные считают, что я бросила маму на произвол судьбы»

Ася, Липецк

— Моя мама с 15 лет ухаживала за своими престарелыми родителями. Она делала это с удовольствием, но я видела, что бабушка с дедушкой обращались с ней очень плохо. Пользуясь ее беспомощностью и добротой, они практически превратили ее в рабыню. Я ничего не могла поделать с этим: бабушка не хотела никаких чужих людей в доме, их фактически и не было. Если бы существовала система ухода за больными, этого можно было бы избежать. Но, думаю, ее нет и не будет.

Потом потребовалась помощь уже моей маме: несколько лет назад она сломала шейку бедра. Врач сказал: «В хоспис». Помимо этого, у мамы есть психическое заболевание, ей нужно обязательно принимать таблетки.

Я тогда жила на две страны — у меня семья в ЕС. Я решила посмотреть дом престарелых в своем родном Липецке. Это было ужасно. Я слышала, как хрипят бедные больные в палатах, чувствовала, как там пахнет, видела отношение работников. Я стала смотреть частные пансионаты ближе к Москве, но они стоили очень дорого, я не могла себе этого позволить. Я думаю, что дом престарелых — это скорая смерть для больных стариков. И не факт, что за деньги там будет лучше. Абсолютно в этом не уверена. Сама мама тоже в пансионат не хотела — за всю жизнь насмотрелась на больницы.

Я решила обратиться к сиделке. Но оказалось, что найти хорошую нелегко — они все необученные. В итоге мы сменили несколько женщин. По счастью, мне попался хороший травматолог, который дал полезные рекомендации, и я смогла самостоятельно поставить маму на ноги. Теперь она использует ходунки.

Сейчас у мамы нет сиделки — она не особо нужна, мама все может сама. Есть помощницы по хозяйству из агентства — две классные женщины. Я два раза в день звоню маме, стараюсь ездить как можно чаще.

Многие мои знакомые и друзья, живущие в Липецке говорили, что я бросила мать на произвол судьбы. Это обычные слова, которые можно услышать от горожан. Да что там знакомые, даже мой родной дядя мне всю жизнь говорит, что я за матерью не ухаживаю. Но это не так! Раньше мне было очень обидно, но сейчас я уже не обращаю на это внимание. Меня очень сильно поддерживает муж, за что я ему безгранично благодарна.

***

Алексей Сиднев, совладелец и руководитель сети гериатрических центров по уходу и реабилитации Senior Group

Совладелец и руководитель сети гериатрических центров по уходу и реабилитации Senior Group Алексей Сиднев, говорит, что в России огромный спрос на помощь людям, которым нельзя организовать ее на дому. При этом обучение сиделок — это действительно нерешенный вопрос: «У нас в стране установлены требования к сиделкам, но работающих программ обучения нет. Квалификация персонала в пансионатах — это всегда добрая воля того, кто это делает. Государство как-то обучает — и то не везде».

На эту проблему также обращает внимание Хавинсон: «Вопрос о выдаче сертификатов для сиделок, их обучении — это вопрос открытый. Он много раз обсуждался и пока не решен».

«Я не могу отдать мужа в пансионат — мы вместе уже 42 года»

Ольга, Ленинградская область

— Все началось с того, что я стала замечать в поведении мужа что-то не совсем логичное. Иногда списывала странности на характер, а потом, весной 2012 года, я поняла, что у него что-то с головой. Врач сразу сказал: «Это Альцгеймер». Сейчас диагноз — «деменция», как «Альцгеймер» диагноз не звучит.

Когда только поставили диагноз, муж еще ходил, гулял сам, ориентировался. Спустя два года начались сложности — муж уже не мог позвонить в домофон, закрыть дверь, — к нам переехала моя старшая сестра, которая сама овдовела. Муж очень послушный, и сестра с ним справлялась. На работе мне шли навстречу, директор сказал: «Ты можешь в любой момент уехать с работы, если мужу понадобится помощь».

А потом проблемы стали усугубляться, у мужа начались ночные вставания — мол, ему надо куда-то. И в январе 2017 года я уволилась. Сразу после этого муж, можно сказать, слег. До декабря прошлого года мы еще ходили с ним по квартире, а в декабре нас сразил ковид. И после этого он перестал ходить. Я его поднимаю с кровати и сажаю в кресло. Сам он не встает — даже попыток не делает.

Мой день проходит так. Я просыпаюсь, жду, как проснется муж, как только он открывает глаза — я даю ему воду. Потом мы бреемся, я его умываю, подмываю и пересаживаю на кресло. Затем мы завтракаем. Часа два-три он сидит, обложенный подушками, перед телевизором. Потом — обед, туалет. И затем я его перетаскиваю обратно в постель. Периодически подхожу — дать воду, сменить памперс.

Моем его вместе с сыном. На кресло стелим клеенку, в ноги я ставлю детский надувной бассейн, клеенку спускаю в бассейн. Мою голову, потом до пояса, потом мы его поднимаем, сын его держит за руки, а я мою ниже пояса и ноги.

С точки зрения отношений в семье у нас ничего не изменилось. Меня очень поддерживают мои подруги, приходят в гости, мы общаемся. У меня даже получается найти время для себя. Внуки знают, что с их дедушкой, они знают, что дедушка болен, они приходят — правда сейчас они не подходят к нему. Когда он был на ногах, они еще с ним гуляли, а когда он слег, они приходят, спрашивают, но не более того. Самая большая проблема сейчас — это мое здоровье. Нужно быть всегда сильной. Потому что иначе не справиться.

Года два назад мне захотелось отдохнуть. Я подумала, не поместить ли мне мужа на месяц в частный пансионат. Но в итоге не смогла этого сделать. В другой раз мне захотелось съездить в Питер на три дня. Я нашла сиделку, она пришла — приятная женщина, но муж ее не принял. Она подошла к нему и попыталась поднять — он уперся, просто уперся целенаправленно. Сейчас пансионат на какое-то длительное время я не рассматриваю: я не смогу с ним расстаться. Для меня это родной человек. Через месяц у нас годовщина — 42 года вместе. Куда я его отдам?

***

Людям, которые решили самостоятельно ухаживать за болеющим родственником, Махмудова советует помнить о своих ресурсах: «Надо задать себе вопрос, насколько я могу заботиться о нем, если я сам начинаю истощаться? Если человек принимает решение ухаживать за родственником самостоятельно, можно выделять самому себе время, договариваться с собой, что даже если человек остается со мной в квартире, это мое пространство, у меня есть свое время. Следует задавать себе вопрос: „Почему я ухаживаю, какая моя потребность удовлетворяется оттого, что мой родственник остается со мной? И что я буду делать, когда этот человек уйдет?“ Если ухаживать намерены молодые люди, у которых свои семьи и работа, учеба, и они забрасывают это ради ухода за близким, им нужно задаться вопросом, насколько реалистично это будет потом все восстановить»

В пансионат, где я служил, очередь на месяцы вперед

Даниил Жмаев, экс-соцработник, Санкт-Петербург

— Дом престарелых, где я работал, больше напоминал санаторий, — рассказывает блогер Даниил Жмаев, который вместо армии выбрал прохождение альтернативной гражданской службы и стал санитаром в петербургском государственном доме престарелых. — Комнаты назывались не палатами, а комнатами проживания. Было два корпуса: в одном жили те, кому не был нужен специальный уход (в одной комнате размещались до пяти человек), в другом — те, кто нуждался в нем (в одной комнате жили по одному либо по два человека). Организовывался досуг, например, в актовом зале показывали фильмы, выступали приезжие артисты, играли спектакли, давали концерты. Еще была библиотека с журналами и книгами. В каждой комнате был телевизор.

Даниил Жмаев, блогер

Какие-то постояльцы жили у нас по 15–20 лет, а какие-то приезжали на реабилитацию после травм или инсультов. К пансионату все относились по-разному: кто-то считал, что тут шикарно и лучше ничего не найти, а кто-то предъявлял претензии — но, с моей точки зрения, необоснованные, типа рациона на ужин. По поводу одиночества и личного пространства — все люди разные: кто-то просил их перевести в комнаты, где больше мест, потому что хочется общения, а кто-то ценил личное пространство — чем меньше соседей, тем лучше. Но это все было решаемо, были случаи, когда переводили в двухместные комнаты.

Проблем с финансированием у нас не было. Во время пандемии были проблемы с поставками, но это не от отсутствия денег, а потому что какие-то товары долго шли — памперсы или гигиенические салфетки.

Поступающих в этот дом — большой поток, очередь постоянно держится на уровне десятков человек. А вот очередей, чтобы работать здесь — нет. Хотя у нас были достойные зарплаты и условия труда. Но таких как наш пансионат мало.

***

Сиднев считает, что работа домов престарелых должна строго регулироваться. «Пока я вижу, что внятной стратегии нет, — говорит он. — Есть два параллельных сегмента — один государственный, устаревший, некачественный, гулажный — как ГУЛАГ. Другой — качественный, частный, но дорогой».

Хавинсон уверен, что помещение человека в дом престарелых, оснащенный всем необходимым и имеющим лицензию — это крайне важно. И это забота государства, поскольку люди проработали всю жизнь, и имеют право на достойную старость. При этом государство обязано усилить контроль за действующими домами престарелых и проводить лицензирование. Частные нелицензированные дома должны быть закрыты, считает он. Сама же культура отношений между поколениями должна воспитываться с детского сада и школы.

Айдан Махмудова, клинический психолог, сотрудник Научно-практического психоневрологического центра им. З. П. Соловьева

Махмудова обращает внимание, что, если человек принял решение обратиться в дом престарелых для ухода за родственником, важно поддерживать с ним отношения: «В этой ситуации важно не количество контакта, а качество. Обязательно нужен диалог. Даже если у человека идет явное снижение психических функций (память, внимание, речь), поддержание контакта остается главной задачей. Помимо слов, мы можем общаться через прикосновения, взгляд, держать за руку близкого человека. В таких простых действиях есть много эмоциональной составляющей, которая и оказывает поддержку. Когда мы выражаем свои эмоции через слова, контакт, диалог, нам становится не так страшно».

Этот материал подготовила для вас редакция Фонда «СПИД.ЦЕНТР». Мы существуем благодаря вашей помощи.
Вы можете поддержать нашу работу по этой ссылке.
Google Chrome Firefox Opera