Почему вы решили рассказать о своем ВИЧ-статусе?
Можно сказать так: "Врать надоело"? Просто надоело врать. С другой стороны, я не могу этого объяснить. Бывают некоторые движения, которые ты совершаешь вопреки здравому смыслу. Мне позвонила редактор по гостям [телеканала "Дождь", в рамках подготовки программы о ВИЧ-инфекции]: "Ты разбираешься в этом деле?". Конечно, как научный обозреватель я разбираюсь в этом деле. "Приходи, там будет Покровский".
В момент звонка мы общались с другом: Миша – пилот-стратег, бомбардировщик, человек военной закалки. Думаю, что все-таки Миша в значительной мере меня стимулировал, потому что он по-военному всё обозначил. Он сказал мне: "Ты будешь просто как журналистко – он так и сказал, "журналистко" – задавать вопросы? Ты же понимаешь, чем ты обязан Покровскому? Ты либо отказываешься сразу: заболел, не могу, дела, либо пришло время признаться".
Я приехал и предупредил Наташу Синдееву. Потому что она, как хозяйка канала, должна знать, что у нее будет на канале. Еще я предупредил Диму Казнина, ведущего программы, он должен был быть готов к сюрпризу. От других контактов я отключился.
Вторая сторона, прошу прощения за цинизм, – лучше на себя настучать, чтобы не дать оружие в руки твоих врагов.
То есть это можно назвать и шкурным вопросом?
Я бы назвал его политтехнологическим. Потому что я опасался, и о чем мне сказала моя бдительная мама, что найдутся люди, которые буду шантажировать меня этим. Мол, ты не рассказывал, а мы с тобой занимались сексом. 50 тысяч баксов мне на карман, и я не возбуждаю против тебя дело по 122-й статье УК ("Заражение ВИЧ-инфекцией"). Игорь, а ты не боишься этого?
С меня брать нечего.
Тогда Статья 122.
Я бы пустил все на самотек. Я же не говорил о своем статусе, просто пользовался презервативами, сейчас, конечно, я не знаю, как буду поступать дальше. Правда, не знаю. Иногда все случается так стремительно, что нет подходящего момента, чтобы сказать. Да и есть ли он, вообще, этот подходящий момент? Возможно, я сейчас оправдываю себя.
Если бы мне пригрозили статьей, я был бы готов предстать перед судом. Но я не понимаю, как доказать, что я предупреждал или не предупреждал? Я говорю: "предупреждал", ты говоришь "нет".
Значит, надо так: вы знакомитесь, идете в ближайшую нотариальную контору…
…заверяете!
Да, а потом уже идете заниматься сексом. 122-я статья должна каким-то образом изменена.
Есть ли смысл в этой статье?
Мировая юриспруденция не пришла к общему выводу: внутри первой десятки стран по свободам все по-разному.
При этом, нужно понимать, что в более благополучных странах другое отношение к вирусу. Сказать там: "У меня ВИЧ, я на терапии, вирусная нагрузка не определяется" – тебя поймут и услышат. Сейчас у нас люди только начинают понимать, что если я на терапии, значит…
…ты более безопасен, чем человек, который тебе ничего не говорит, потому что он может не знать о том, что он ВИЧ+.
Какую главную цель вы перед собой ставили?
Преодоление стигмы было очень важным. Сидит перед вами довольно благополучный человек, в полосатом костюме, в красном галстуке, его телевизионная репутация, жизнеспособность довольно понятны: в программе о растительной жизни мы в такие вулканы залезали, что ботинки плавились. И при этом всем он живет с ВИЧ. Это пример для колеблющихся, для слабых. Более того, там был еще один очень важный месседж: вы должны раскрыть ВИЧ-статус для себя.
Хорошо звучит, как лозунг на автобус: "раскрой ВИЧ статус для себя".
Но я не рассчитывал, что ты начнешь рассказывать о своем ВИЧ-статусе. Наоборот, предупреждал в интервью, не надо выполнять работу за КГБ, не надо раскрывать свой ВИЧ-статус публично.
Вы рассказали о своем намерении Наталье Синдеевой и Дмитрию Казнину, как они на это отреагировали? Подержали или просто сказали: "воля твоя"?
Они сказали, что я могу это сделать хоть в последнюю минуту, а могу и не делать. Я очень деликатно об этом сказал: "Я обращаюсь к вам, как к своему лечащему врачу". Я же не Алишер Усманов и не делал видео-обращений – это имело бы меньший эффект. Лучше отзывается слово, которое сказано как бы вскользь.
Я у тебя хочу спросить: тебе 21 год, мне, все-таки, скоро будет полтос. У меня, что называется, сексуальная жизнь скорее в минус уходит.
Период дожития?
Не будь ты таким жестоким, я и сам все про себя скажу (смеется). Мне понятно, что моё признание мало скажется на моих знакомствах и контактах. Потом, все-таки, я воспринимаюсь как публичная личность. Для чего сделал это ты? У тебя есть потенциал роста, у тебя есть потенциал карьерный, где, в силу стигмы, это может стать препятствием. У тебя внешность, у тебя образование. Ты не думал, что можешь своим ВИЧ-аутом крест на этом поставить и отрезать от себя множество возможностей.
Я не задумывался об этом. В кругу, где я сейчас нахожусь, все это понятно и естественно. В перспективе, возможно, у меня не окажется ключа к некоторым карьерным лифтам… Ну что ж, придется на это пойти.
Я даже не знаю, почему я рассказал о своем ВИЧ-статусе. Был порыв, необъяснимое желание сделать это. Я поддался этому желанию. Пока что не жалею, даже гордость за себя испытываю при мысли, что помогаю людям. Но я не рассказывал долгое время, потому что боялся, что на меня будут косо смотреть, перестанут общаться со мной.
Если бы так произошло, я бы приложил все усилия, чтобы донести, что я тот же самый Игорь, который минуту назад сидел с тобой за столом: у тебя в пояснице стреляет, а у меня в крови такой колючий ген. И все отнеслись именно так. Я решил это сказать ровно так же, как сказал отцу, бабушке, друзьям, одногруппникам и, конечно же, маме.
(Лобков звонит своей маме)
Павел: Мама, извини, что беспокою. Антону Красовскому пришло письмо от мальчика, ему 21 год. Он, так же как и я, свой статус раскрыл полностью. Антон прислал его ко мне посоветоваться, нужно ли раскрывать близким людям свой статус и какое это влияние имеет на личную жизнь? Скажи ему, молодой мальчик совсем. Это важная вещь, у нас революция, мы ВИЧ переводим в разряд обычных хронических болезней".
Галина (мама Павла Лобкова): Я не знаю, чем вам помочь. У каждого своя история, своя жизнь, каждый решает сам, что делать в таких случаях. Я не знаю, хорошо открывать свой статус или нехорошо, потому что люди у нас очень злые.
Игорь: Вы же не перестали общаться с сыном.
Галина: Я люблю своего сына. Каким бы он ни был, я все равно его буду любить. Вы, наверное, тоже любите своих родителей.
Игорь: Да.
Галина: Чего бояться тогда? Все равно придется пройти через многое. Я надеюсь, что у вас будет все хорошо, самое главное лечиться и научиться жить с этим. Это такая же болезнь, как и все. У меня, например, рак, больше 20 лет, я с ним тоже живу. У каждого есть болезнь, с которой он живет. Я думаю, вы привыкните к этому положению. Главное, нужно работать, учиться, жить, не останавливаться и не отчаиваться. Все будет хорошо.
Я думаю, не надо больше травмировать твою маму.
Она мать журналиста. И она сегодня совершила гражданский подвиг. Моя мама занимала ответственную должность в РКК "Энергия", была одной из конструкторов системы "Буран". Мало кто из людей с таким послужным списком готов был бы дать комментарий. Она абсолютный герой.
После того, как я рассказал о своем ВИЧ-статусе, мне начали писать одноклассники и товарищи, с некоторыми из которых я не общался годами. Признаться честно, я ожидал и был готов к разной реакции. Но никто мне не написал слов осуждения. То есть народ, вообще, понимает, что хорошо, а что плохо.
Народ умнее своего правительства и пропагандистов. У меня была пара сообщений типа "Фу, СПИДозник", но это была пара из нескольких тысяч.
Власть подняла вопросы морали на первое место. Они вскрыли ящик Пандоры. Когда власть начинает говорить о нравственности и учить нас жизни мы понимаем, что, наверное, живем не так. Они говорят, что презервативы – придумка малазийский производителей латекса. Замечательно, давайте поговорим о защищенном и незащищенном сексе, о том, кого и как надо и не надо предупреждать. Откуда возник интерес к ВИЧ, к стигматизированным группам населения: к больным, бездомным, калекам, аутистам?
Проблемы инвалидов не было в СССР, потому что из хрущевки не выедешь на инвалидном кресле. Их не было видно на улицах. Мы поехали с оператором на выборы в Америку: день голосования, метров на 300 очередь из инвалидных колясок. Он говорит: "Ой, здесь столько инвалидов". Я отвечаю: "Ровно столько же, сколько и у нас. Только они до нашего избирательного участка не доезжают, потому что нет пандусов ни в подъезде, ни в метро".
Почему нужно или не нужно о своем ВИЧ-статусе говорить?
У меня есть своя теория. В нашем царстве-государстве, раскрытие статуса – некий факт героизма, поступка. Мы, вообще, отвыкли от поступков. Мы привыкли двигаться по течению. Поэтому я ни в коем случае не призываю, чтобы каждый ВИЧ-положительный публиковал манифест в Фейсбуке или в Вконтакте. Это дело не всех, и не надо из этого устраивать кампанию повального раскрытия ВИЧ-статусов.
Вы же рассказали.
Должны быть люди, которые могут пожертвовать собой.
В том эфире я обратил внимание на поведение Покровского. Он, вообще, себя всегда очень достойно ведет.
Он не был предупрежден.
Мне показалось, что он очень доволен тем, что вы сделали и как-то по-отечески отнесся к этому. Вы разговаривали с ним после эфира?
Многократно. Он говорит, куча народу пришло сдать анализы – тысячи. Подпортил я статистику Минздрава, стало больше обнаруживаться случаев ВИЧ, отчасти потому, что ВИЧ-позитивных людей стало больше, отчасти потому, что тысячи людей пошли сдавать анализы.
Когда я раскрыл свой статус, одной из первых мне написала одногруппница. Она решила в первый раз в жизни сдать анализ на ВИЧ.
Замечательно, значит, эффект есть. Эффект домино, когда люди решают пойти сдавать анализы. Минус у нее?
Мы решили вместе сходить, хочу ее поддержать.
Как только решил, надо сразу идти.
Когда в интернет-поисковике вводишь "Павел Лобков", сразу выпадает "Павел Лобков ВИЧ".
Прекрасно. Человек пройдет по ссылке, худшим результатом будет болезненное сладострастие, когда вы смотрите душевный стриптиз. А лучшим – "Нет ли у меня? Пойду-ка я, сдам анализ".
Появилась государственная стратегия борьбы с ВИЧ. Она достаточно фальшивая и сладковатая, но она есть: и у "Первого канала", и у "России".
Возвращаясь к теме интернета: если искать видео по теме ВИЧ/СПИД, одним из первых выпадает интервью журналиста Александра Гордона, который говорит о том, что ВИЧ нет. Почти полмиллиона просмотров. Как ограничить себя от этого? Это же вопрос жизни. Это говорит телеведущий с государственного канала
Мы недавно были в дискурсе про "группы смерти". Удалось ли доказать юридически, что – без влияния других факторов – нахождение в группе "Синие киты плывут в 4:20" привело данного подростка к суициду? Или были другие факторы? Исключительного доказательства нет. Мой коллега, Тимофей Рожанский, поехал в город, где были доказательства. Это была запредельная глушь, моногород: выходишь с вокзала, там только объявления о микрокредитах до зарплаты. Вы можете доказать, что влияние "Синих китов" эксклюзивное?
Но ведь здесь можно пойти дальше. Если эти люди не признают ВИЧ, значит, они не принимают терапию и могут передать вирус другим людям.
Если я объявлю голодовку сейчас и не буду есть, меня никто не в праве заставить есть. Если у меня есть сила воли, я сдохну. Это мое право распоряжаться собственной жизнью.
Но ты же представляешь опасность для окружающих людей?!
А я сексом, может, не занимаюсь. Докажите. Я не колюсь, докажите. Ситуация криминальная возникает, когда детям – своим или приемным – отказывают в терапии, потому что ребенок является самостоятельной личностью и имеет те же самые права, что и остальные люди. Если я, пользуясь родительским влиянием, запрещаю ребенку принимать терапию, возникает ювенальная ситуация и государство вмешивается. А взрослый человек может не лечиться. Если у него диабет, он может не колоть инсулин и загнуться на соседней лавке.
Расскажите о материале, который вы готовили, о ВИЧ положительных людях в Москве.
Мы сделали материал о тех, кому не дали лекарство из-за прописки, многие из них уехали. Есть такой подзаконный акт, который принят московским Минздравом. Москвичами объявляются люди, прописанные в Москве. Но в Москву едут люди из Кургана, из Екатеринбурга, из Якутска, из Барнаула. Билет до Барнаула стоит 20 000 рублей, а Москва – это центр притяжения. Сюда едут менеджеры среднего звена, они заболевают здесь ВИЧ. Потому что менеджеры среднего звена – это обычно очень привлекательные девушки и юноши, у которых большой шанс заболеть.
Они идут в МГЦ СПИД, им говорят, что терапия только для москвичей. Дело не в том, что они не могут сдать анализ на ВИЧ, им говорят: "Вы – ВИЧ-положительны". Но дальше нужно два анализа: на вирусную нагрузку и иммунный статус, все вместе стоит 15-25 тысяч рублей.
Это жестко.
Жестко. В моем рецепте написано: "за федеральный бюджет", то есть, Москва вообще не платит. Департамент здравоохранения платит деньги МГЦ СПИД, а они отказывают в этих копейках, сажая двухсоттысячные липы на Тверской, перекладывая плитку – на это у них деньги есть. При этом, они не понимают, что в Москве формируется бактериологическая бомба. Это молодые люди, их никто не лечит, их отправляют по месту жительству.
Самое страшное, что когда приходишь в МГЦ СПИД на Соколиную гору, тебе говорят: "У вас ВИЧ, но у вас прописка в Муроме, вам нужно лечиться во Владимире". Я сделал себе московскую прописку, мне очень и очень повезло в этом. Передо мной стоял выбор: либо делать московскую прописку, либо уезжать. Но я бы не вернулся в Муром, не принимал бы терапию.
Тогда мне не сказали, что я могу пойти в Московский областной центр СПИД, для них будет достаточно временной регистрации.
То есть Московская область, которая гораздо беднее Москвы, возлагает на себя гораздо больше ответственности, чем огромная, богатая Москва?
Получается так.
Если человек не может уехать, надо обмениваться препаратами. У меня, например, много тенофовира осталось. Я мог бы поделиться.
Это отвлечённая фраза или вы действительно готовы поделиться? Вам можно написать в Фейсбуке?
У меня, конечно, не ящиками он стоит, но что-то отдать могу, пишите.
Но нужно быть уверенным, что человеку нужен именно тенофовир. Может, у него или у нее нечувствительный к тенофовиру вирус? Нужна терапия, плюс мониторинг вирусной нагрузки, чтобы через два месяца понять, работает выбранная схема или нет.
Вы критиковали стокрин. Но это один из препаратов, которые я принимаю. У меня нет побочных эффектов, я чувствую себя лучше.
Эфавиренз, он же стокрин, влияет на осознание реальности. Мне, например, каждую ночь снится, что я живу на косе, где никто не живет, Финский залив, ходят КАМАЗы, а мы там живем. У нас маленький домик. И этот сон повторяется каждую ночь. Это всего лишь интеленс, а эфавиренз круче в смысле галлюциногенности. Одного человека уволили из банка, потому что он документы переложил в папку конкурента, другой человек въехал в столб на улице – это были последствия стокрина.
А манифестация у тебя какая была? Ангина?
Я достаточно часто простывал. Но у меня никогда не воспалялись лимфоузлы. Терапевт тогда сказал, что это последствия инфекции в организме, что все будет нормально. А я понимаю, что ничего нормального уже нет.
Мы же понимаем, что сейчас принята тактика бдительного ожидания во всем здравоохранении. Надо неделю подождать, если не проходит, тогда уже бить тревогу.
Прошло больше недели. Когда приходишь к врачу, то потенциально ему доверяешь, потому что приходишь к профессионалу.
Если ты приходишь к врачу, главное, что ты должен потребовать, – сдать максимальное количество анализов, на все. Кровь и мочу на что ты сдал?
А я откуда знаю? Если бы мог сам себя лечить и знал бы на тот момент, какие анализы мне нужны, необходимости идти к врачу не было бы. На РОЭ, на сахар, еще на что-то там было. Я, честно говоря, понятия не имею, какой РОЭ хороший, какой плохой, и главное – что это такое?
Всем врачам месседж. Если вы видите необычный лимфаденит, необычное грибковое заболевание…
…когда вы слышите вопросительный и одновременно просительный возглас: что со мной?
Вместе: проведите анализ на ВИЧ.
Текст: Игорь Брагин.
