— Я правильно понимаю, что это первый раз, когда ты публично говоришь о ВИЧ-статусе?
— Я живу с открытым лицом, открытым статусом, но не афиширую его активно. Кто хочет знать, кому надо знать — те знают.
— Я подразумеваю, что ты публично, в статьях, в съемках — такого не было?
— Нет, такое впервые.
— Спасибо тебе за доверие. Расскажи о себе, сколько тебе лет, из какого города, чем занимаешься и немного о детстве.
— Совсем скоро мне исполнится 30 лет. С ВИЧ живу последние четыре года. В Москве уже три года, а первый год с ВИЧ я прожил в Новосибирске.
Детство — обычное детство ребенка в Сибири: лето у бабушки, все остальное время — школа, учеба. Образование получал в Барнауле, на ветеринара. Вся жизнь так или иначе связана с медициной: бабушка по образованию медик, мама — биолог, отец и дед — агрономы. Можно сказать, сибирская интеллигенция.
После школы получил высшее образование, работал по специальности ветеринарным врачом. Проработал года три-четыре в крупных агропромышленных комплексах. Сейчас работаю в ветеринарной фармацевтической компании, занимаемся вакцинами. Если грубо говорить — я поросячий инфекционист.
— Это невероятно интересно. Почему ты выбрал именно эту специальность?
— Я не поступил на биолога. После 11 класса было сильное желание поступить на биологический факультет, заниматься ботаникой — это мое хобби длиною почти в жизнь. Началось где-то в пятом классе, когда дали задание на лето вырастить растение из листика или веточки. К концу лета у меня был целый подоконник — фиалки, спатифилумы, вьюны, плющи, суккуленты. К 11 классу у меня было 150 горшков, и в каждом отдельное растение, все разные. Это была целая коллекция, моя гордость.
— Ты вырос, выучился, стал взрослым. Начались знакомства, отношения?
— Ну да, были и удачные, и не очень — но это жизненный опыт.
— В школе ты получал информацию о профилактике ВИЧ?
— Был такой социальный проект Dance for Life — они приходили к нам в школу, и это было очень заряжающее мероприятие. Рассказали про пути передачи, как можно заразиться, как нельзя. Запомнилось, что слюны человека, чтобы заразиться, надо выпить ванну и еще порезаться. Это было в классе шестом или седьмом, примерно в 2007–2008 годах. Примерное понимание, что это такое и как с этим живут, уже тогда было.
— То есть они рассказывали про презервативы, про защиту?
— Да, лекция понятным языком. И всегда было какое-то понимание, что это такое. Но страх был — не отвращение, а именно страх.
— А какого рода страх? У нас разница семь лет. Я вот, например, дитя 90-х и еще помню страшные ролики по телевизору. У тебя страх в какой форме был?
— Если говорить о профилактике, в детстве это все равно было страшно. В Сибири 90-е закончились только к концу нулевых. Район, в котором я вырос, до определенного момента считался очень криминальным.
Мы жили на первом этаже, и у нас под окнами угоняли машины. За домом люди употребляли инъекционные вещества (ПАВ — запрещенные психоактивные вещества. — Прим. ред.), вокруг дома валялись шприцы. Был случай: за домом зарезали подростка. Мы об этом узнали по пятнам крови на стене и земле. Потом появилась мемориальная табличка. После этого мы на улицу гулять не ходили месяца два — только школа и домой.
— Путь по России у тебя был долгий?
— В 2020 году, когда ковидные мероприятия послабели, я переехал в Пензу — там предложили работу по профилю. Прекрасный город, приятные воспоминания. За 10 лет до этого я приезжал туда на российские соревнования по радиоспорту. У меня есть корочки телеграфиста.
— А что такое радиоспорт?
— Есть азбука Морзе. Радиоспорт — это прием и передача радиопередач на скорости. У меня уже был первый или второй взрослый разряд к концу школы.
Прожил в Пензе год, потом по работе перевели в Орловскую область. Еще через год переехал в Новосибирск под предлогом поступления в аспирантуру на направление физиологии человека и животных.
И как раз на этом этапе произошел день Х. Я поехал подавать оригиналы документов в отдел аспирантуры в начале августа — и нашел приключения на вечер.
— Случайная встреча?
— Да, случайная. Контакт был защищенный, но презерватив порвался. Я попал в эти 0,0001%.
— На тот момент ты знал, что есть ПКП?
— Да. И самое смешное — я находился буквально в двухстах метрах от гуманитарного проекта, центра тестирования и профилактики. Я мог туда обратиться. Но сработало «авось пронесет».
Ровно через полтора месяца, в первый день обучения в аспирантуре, у меня поднялась температура. Сначала небольшая, но к пятнице приблизилась к 40° С, появилась сыпь. Вызвал скорую — сказали, возможно, аллергия, поставили жаропонижающие и антигистаминные. Заснул на пару часов, проснулся — ситуация не изменилась. Вызвал терапевта на дом. Врач сказал: «Ну, простудился, если жив будешь — в понедельник приходи в поликлинику».
Пятница, суббота, до вечера воскресенья я был в тяжелом состоянии. Сыпь покрыла все тело, остались только белые пятна. В субботу вечером мне полегчало, я обрадовался, думал, в понедельник выйду на работу. Но в воскресенье после трех часов дня температура вернулась, кожа просто горела. Вызвал еще раз скорую. Фельдшер зашел и спросил только: «Вещи с собой в больницу собраны?» У меня на всякий случай был собран тревожный чемоданчик. И меня увезли в инфекционную больницу, прямо в Мельцеровский бокс, с подозрением на корь.
Картина была «махровая», кореподобная: воспаление всех периферических лимфоузлов, я не мог ни повернуть шею, ни поднять руки, ни ходить — все болело. Взяли анализы, поставили капельницы и жаропонижающие, и я наконец смог поспать. Утром я уже поел, отек спал, сыпь начала проходить. Я думал: «Классно, это какая-то корь».
Но мне сказали, что это не корь. Первая мысль — вирус Эпштейна — Барр. Но меня смущало что-то, и был еще один вариант, который я до последнего не хотел признавать. Когда меня перевели в общую палату — в отделение оппортунистических заболеваний, это был еще один звоночек.
Проходит пара дней, сыпь переходит в геморрагическую, на ногах полопались сосуды, они синие. Приходит лечащий врач с двумя интернами-девочками. Я говорю: «Давайте напрямую. Что со мной происходит?» Она попросила закрыть дверь, спросила, могут ли интерны остаться. Я сказал: «Без проблем, девочкам нужно учиться».
Они втроем сели на кровати. Она говорит: «Я не хочу говорить заранее, но ИФА, два ИФА и иммуноблот у тебя положительные на ВИЧ. Это 99,9%. ПЦР еще не готова». Это было 21 сентября — день объявления мобилизации.
Я спросил: «Вы начали обход с меня, потому что моя палата крайняя?» Она говорит: «Ну да». Я говорю: «Нам предстоит долгий разговор. Давайте не будем отнимать ваше время и время соседних палат. Поговорим, когда вы закончите. А я сейчас схожу покурю».
Я встаю с кровати — и не могу. Единственное, что смог сказать: «Нашатырь». Я начал терять сознание, упало давление. Врач среагировала быстро — дала команду бежать за нашатырем, открыть окно, меня развернули на кровати, подняли ноги вверх. Давление упало до 70 на 30. Меня привели в чувство. Я сказал: «Давайте так: я наберу номер поста на телефоне. Если на посту послышится звонок и там будут молчать — предупредите, что это я. Занимайтесь своими делами, я себя прекрасно чувствую. Зайдете попозже».
Так и сделали. Я сходил покурил, проронил одну мужскую скупую слезу — и смирился. На следующий день, 22 сентября, в день рождения сестры, мне официально сказали: да, ты ВИЧ-положительный. Через день был разговор с Новосибирским центром СПИДа — я сказал, что хочу принимать терапию, хочу встать на учет.
Принятие не было легким, но и не было тяжелым. Я просто понял: моя жизнь с сегодняшнего дня изменилась. 30 сентября меня выписали — и появилась новая жизнь. Кто-то мог бы сказать, что это грустный день рождения. Нет, просто обычный день в календаре.
— Дальше начался подбор терапии?
— Да. Через 2–3 дня после выписки я попал в другую больницу уже с аллергической реакцией на тенофовир, точнее — на его краситель. Началась крапивница по всему телу, я вызвал скорую, поставили антигистаминные, я заснул на два часа, проснулся — не помогает, начинает отекать шея. К утру меня увезли в больницу, прокапали преднизолоном. Объяснили, что с кортикостероидов нужно слезать постепенно, а я резко прервал прием — и начал облазить.
В этом изможденном состоянии, после трех недель разных препаратов, в моей жизни появился гуманитарный проект. Это была группа взаимопомощи «МОСТ» по субботам. Я просто пришел туда за поддержкой, потому что уже чувствовал — ну нафиг, это вообще не со мной происходит.
Там подобрали следующую терапию — вместо тенофовира абакавир, потом фосфазид. Долутегравир оставался в схеме. И через три месяца после старта терапии вирусная нагрузка стала неопределяемой.
— Схема с долутегравиром — современная, не должна давать реакций.
— Опять 0,0001%. Раннее выявление, яркая симптоматика — ко мне студентов водили, как обезьянку показывали: «Смотрите, как это может выглядеть». Сейчас я на двухкомпонентной схеме — ламивудин и долутегравир. Сегодня был в Центре СПИДа: неопределяемый, клетки 41%.
Так вот, на группе взаимопомощи консультант предложил: «Есть еще сервисные проектики, если кто хочет узнать побольше — приходите». С этого началась история дружбы с «Гуманитарным проектом». Я познакомился с их командой. Немного поволонтерил, отучился на равного консультанта. Но меня больше интересовало разобраться в себе — как в психологию или психиатрию люди приходят со своим запросом.
Были мероприятия — например, выезд в Иркутск. Посетили Центр профилактики социально значимых заболеваний. Мне очень нравится такая формулировка. Поскорее бы все центры переименовали (убрали слово СПИД) — это был бы шаг к слому стигмы. Потому что 1% населения России — ВИЧ-позитивные, и это только официальные цифры.
Из Новосибирска я уехал в Нижний Новгород — нашел там работу по специальности. Потом перебрался в Ивановскую область, недалеко от Суздаля. А три года назад переехал в Москву — и отсюда прыгать не хочу.
Знания, которые дал «Гуманитарный проект», бесценны. Теперь мое окружение знает, что если у кого-то из их знакомых появится «плюсик» в медицинской карте — есть к кому обратиться. И такие случаи, к сожалению, происходят.
— «Гуманитарный проект» — замечательная организация, я тоже стажировался там. Актвисты и сервисные проекты активно популяризируют ДКП. Ты образованный мужчина, почему не использовал ДКП?
— Зачем? Я обычно был с презервативом. В 2018–2021 годах такого распространенного инфополя о ДКП не было. На тот момент была только «Трувада» — проще было достать ПКП и походить месяц желтеньким. Презервативы были моими постоянными спутниками. Если появлялся постоянный партнер и мы переходили к сексу без презерватива, мы просто садились вдвоем, делали друг другу экспресс-тест, через недельку повторяли — и если все чисто, то пожалуйста.
— Ты упомянул Андрея Норова. Андрей много лет работал в Фонде «СПИД.ЦЕНТР», организовывал выставки, консультировал. Расскажешь об этом подробнее.
— Это был один из двух моментов, когда мне было эмоционально тяжело из-за принятия жизни с ВИЧ. Я написал Андрею: «Привет, я знаю, чем ты занимаешься. У меня такая ситуация. Мы можем поговорить?» Мы проболтали час или полтора. И он сказал фразу, которую я повторяю, когда есть возможность: «Твоя жизнь изменилась не в лучшую и не в худшую сторону. Она изменилась, она будет немного другой. Появятся новые привычки, новое окружение, но это будет отличаться от того, что было».
Второй инцидент — разговор с мамой. Она видела, что я переживаю, и спросила напрямую. Я сказал: «Мам, у меня ВИЧ». Она задала три вопроса: какая нагрузка, сколько клеток, принимаешь ли таблетки. Я ответил. Она сказала: «Ты мой сын. Люди с этим статусом прекрасно живут, заводят детей. Ничего не изменилось. И не забывай, что у тебя мама — биолог». Это была не просто поддержка, это было тепло. Это был первый близкий человек, которому я рассказал. После того разговора стало намного проще жить.
— Что дает тебе силу, энергию, вдохновение?
— Понимание, что я был в этой ситуации. Я понимаю чувства людей, которые оказались в ней. Когда я еду в Центр СПИДа, уже в метро видно, кто едет со мной по одному адресу. Многие выходят с потухшим взглядом — красивые, молодые, а в глазах пустота. Когда я захожу в центр, я стараюсь улыбаться, общаться, заряжать позитивом.
Таблетки должны быть на расстоянии вытянутой руки — это первое правило. Проснулся, выключил будильник, выпил таблетки — и только после этого проснулся. На ключах висит таблетница с запасом на 2–3 дня. Не знаешь, где окажешься вечером.
— Ты сейчас в отношениях?
— Да, недавно начались. Это дискордантные отношения. И ВИЧ научил меня в большей степени заботиться не о себе, а о ближних. Забота о ближних — она намного приятнее, чем забота о себе. Мы о себе тоже не забываем, но ВИЧ учит этому.
— Что бы ты пожелал тем, кто только что узнал о статусе?
— Понять — жизнь становится другой. Не в худшую, не в лучшую — она становится другой. С новыми привычками, с новым окружением. И на этом она не останавливается. У меня жизнь стала ярче после манифестации. Появились новые сферы знаний, которые захотелось осмыслить.
Я как-то нашел в кабинете журнал 1988 года — перевод с американского. Бóльшая часть информации о ВИЧ уже тогда была известна. Цикл фильмов Антона Красовского тоже очень точно погружает в жизнь с ВИЧ. Особенно момент про детей в детском доме — и я понял, что если в моей жизни появится ребенок, скорее всего, это будет приемный из такого дома. Потому что я видел, каково это, когда ребенок растет без родительской любви.
И еще я всегда говорю: есть два мандарина, которые ты купил под Новый год. Внешне они абсолютно одинаковые. Но один без косточек, а другой — с косточками. И вкус этих мандаринов при этом не меняется. Такие же два сочные, такие же два сладкие. В одном есть косточки, но ничего страшного. В этом нет. Единственное — приходится пить таблетки каждый день, чтобы эти «косточки» не прорастали.
— Расскажи еще про хобби, про вязание.
— Это хобби почти на всю жизнь. Научили бабушки — одна вязать, вторая прясть. Я еще прясть умею. Вяжу и на спицах, и крючком, и на вилке — есть такой инструмент. Пару лет назад научился на вязальной машине. Подарил кашемировую футболку Лолите Милявской — она ее почти не снимает, периодически показывается в сторис, и я такой: «О, а это я вязал».
Я пока переосмысляю свой визуальный блог — идей много, но нужно сфокусироваться. Сейчас меня очень мотивирует вторая половинка, помогает продвигать это дело.
А что касается стигматизации — всего один случай был в моей жизни. Мое окружение и новые люди воспринимают меня нормально. Я не знаю, как так получается. Наверное, потому что я живу открыто.
Лолита Милявская в свитере, подаренном Артемом
Записал Максим Чевыров
Благодарю безмерно мою бессменную помощницу Ирину Ващук за помощь в адаптации материала.
16.06.2026
