Общество

"Когда работаешь в полиции, у тебя нет особого сострадания"

Интервью СПИД.ЦЕНТРа с адвокатом и ведущим аналитиком по правам человека Канадской правовой сети по ВИЧ/СПИД Михаилом Голиченко о работе российской полиции, наркополитике и заместительной терапии.

Вы проработали в полиции 11 лет. Расскажите про эту часть своей биографии. Что непосредственно входило в ваши обязанности?

— В 17 лет я поступил в школу милиции, 4 года в ней отучился, специфика учебы заключалась в том, что во время учебы одновременно занимаешься охраной правопорядка. ППС, короче. В 2000 году меня распределили на работу экспертом, затем был участковым, умудрился поступить в аспирантуру, по окончании попал в корпус миротворцев от МВД. От него два года был советником в полиции в Либерии. Там как раз война только закончилась. Я должен был проводить тренинги для полицейских из стран, типа, Руанды или Пакистана и следить за соблюдением прав человека со стороны местных полицейских. И там до меня впервые дошло, что такое вообще права человека. Когда работаешь в российской полиции, об этом редко думаешь.

Ушли из российской полиции, потому что изменилось мировоззрение?

— Когда посмотрел на это [права человека] с другой стороны, то понял, что в российской полиции мне делать нечего в ближайшей перспективе. Ближайшая перспектива — это наверное лет 400. Понял, что мне надо сразу уходить в адвокатуру. Вернулся из ООН, кажется, 27 мая 2007 года, а 6 июня уже подал рапорт об увольнении. В том же году успешно сдал адвокатский экзамен, и работаю адвокатом. Но я системе МВД безмернно благодарен, потому что за то время, что я был в полиции — 11 лет — посмотрел работу нескольких служб: от ППС и экспертных подразделений следствия до того, как работает институт МВД с точки зрения образовательного процесса, в том числе и экзотику, как отделение миротворцев. Плюс я защитил кандидатскую. Но решение увольняться было вызвано контрастом, которой я ощутил, работая в системе ООН — было понятно, что до стандартов, которые должны соблюдаться при работе в полиции, у нас еще долго не будут дотягивать. Я не хотел быть больше частью этой системы. И сейчас мы это все видим, а в 2007 году людям извне было еще не так очевидно. Тогда еще работали советские офицеры милиции. А советская милиция, хоть и была частью репрессивной машины, но в нее люди все-таки шли за идею. Безусловно, взятки были и тогда, и страшные вещи, включая побои и пытки, но все же костяк состоял из людей, приверженных высоким идеалам милиционера. А поколение Евсюкова, мое поколение, это люди, которые пришли им на смену, и они без особых идей. Они пришли в милицию зарабатывать деньги, воспользовавшись связями и прочее. И соответственно стали вылезать как грибы громкие случаи, первым из которых было как раз дело Евсюкова (весной 2009 года майор полиции Денис Евсюков под действием алкоголя и наркотиков устроил перестрелку в московском супермаркете и взял в заложники несколько человек — прим.ред.) 

За время работы в полиции вы сталкивались с наркопотребителями?

— Конкретного фокуса на наркопотребителях у меня не было. Конечно они присутствуют в работе любого полицейского, я не исключение. Но когда работаешь в полиции, рассматриваешь потребителей в качестве животных, у тебя нет особого сострадания, как минимум, до тех пор, пока не начинаешь привязываться к конкретному человеку. Или он становится твоим осведомителем, либо уже работал с ним несколько раз. Но в целом отношение как к серой массе, у которой нет достоинства, и укатать их по максимуму — самая важная задача.

Полицейские относились к наркопотребителям хуже, чем к остальным?

— Я ни разу не встречал садистов среди офицеров полиции, чтобы у людей была звериная ненависть к потребителям наркотиков. Скорее, отношение полицейских такое: во-первых, я должен делать свою работу, во-вторых, для полицейского человек, употребляющий наркотики, всегда преступник. Плюс преступник довольно бесправный, а раз так, то могу с ним делать все, что угодно. Уважения никакого нет — всех своих друзей он сдаст, родители от него тоже не в особом восторге. Ну и я ощущаю, что делаю правое дело. Это рутинизированная форма обесчеловечивания определенной группы лиц. Возможно я даже помогаю — лишний раз посадил, и он не умер от передозировки или родителям его помог. А какие-то методы другого характера, как снижение вреда, заместительная терапия, я их и не слышал никогда. Единственное доступное средство — применять серьезные уголовные или административно-правовые санкции.

фото: Максим Новиков

Предположим, принимают человека с косяком в кармане, очевидно, что он не распространяет, а просто несет, чтобы самому раскурить. Как на это реагируют полицейские? Сразу мысль — подкинуть еще наркотиков, чтобы хватило до статьи?

— Таких злоупотреблейний в работе обыкновенных полицейских, не сотрудников профильных департаментов и отделов, не так уж и много. По большом счету, какая мне разница, если я участковый и мне «повезло» кого-то обнаружить с косяком в кармане. Даже если вес не доберет до 6 грамм — ничего, 6.8 (ст. 6.8. КоАП РФ) тоже неплохо, лишней писанины меньше, все равно административное производство. Если я сотрудник подразделения по незаконному обороту наркотиков, наверное, такое [довес] возможно. Когда работал в полиции, вполне разделял философию: вор должен сидеть в тюрьме. И не важно, как я его туда посажу. Наверное разделял бы и сейчас, если бы остался. Так система выстроена. Если тебе так не повезло, что человек хранил в кармане 5,5 грамм, а уголовная ответственность начинается с 6 грамм, то в основном полицейские в первый раз просто пинка дадут и все. А если человек с признаками зависимости попался уже во второй или третий раз, то могут и досыпать. Я тебя раз предупреждал, другой, ты уже колешься, чего с тобой делать? А вот тебе еще щепотку сделаем и уезжай. Не выучишь урок — опять уедешь.

Все по-прежнему упирается в палочную систему, когда раз в квартал необходимо закрыть столько-то дел по плану?

"Я тебя раз предупреждал, другой, ты уже колешься, чего с тобой делать? А вот тебе еще щепотку сделаем и уезжай"

— Сейчас не такая палочная система, как раньше — реформа 2010-2012 годов все же прошла — И теперь вал не количества раскрытых и расследованных, а тяжких и особо тяжких преступлений. Но так в большинстве стран. Но большинство преступлений по наркотикам как раз и есть тяжкие и особо тяжкие: возьмем, ст 228.2 — это уже тяжкое, до 10 лет, а часть 3 — особо тяжкое. Удобный вид преступления. Палочная система конечно играет роль, но я думаю, что надо заходить с другой стороны. Есть люди, которые выполняют работу, как им объясняют, а объясняет же система, в которой вся совокупность мер по работе с наркотиками глубоко репрессивна.

Мы же все знаем, что некоторые полицейские и сами употребляют или приторговывают. Диссонанса в голове не возникает?

— Среди моих друзей не было такого. Но на эту тему много и литературы написано, и фильмов снято, как сначала коготок залезает в грязь, дальше рука — и уже весь человек там. Я могу себе представить это. Сначала пытаешься создать систему, в рамках которой хочешь якобы отследить цепь, потом знакомишься с участниками цепи, и они тебе как люди нравятся. Потом начинаешь с ними заводить отношения, придумываешь легенду, и не замечаешь, что сам по уши в этом дерьме. Большинство становятся заложниками системы она: а) репрессивная, б) репрессивная в отношении широкого круга лиц, в) этот широкий круг лиц не обладает никаким правами — делай, что хочешь, г) нет никакого контроля. Эта совокупность факторов влияет на то, что полицейский не застрахован от количества возможностей оступиться, и больше не поднимешься.

Есть возможность, работая в такой система, не поддаваться давлению факторов? Существует же еще порука.

— Я знаю людей, которые в большей степени работают за идею, чем за какие-то деньги. Я сейчас не рассматриваю случаи бытовой коррупции — помощь в получении блатных номеров на машину, например. Сейчас полицейские тоже видят что происходит, они не слепые и не глухие: арестовали полковника Захарченко с его миллиардами. Или другие новости периодически доносятся из СМИ про несовместимое с доходом имущество.

Если рядовой видит, что генерал берет, то понимает, что и он может.

— Скорее на него это давит. Это показатель, что так надо, а ты какой-то глупостью занимаешься, если нет. Например, еще условно жена может давить, «слушай, чего мы ездим на каком-то непонятном Хендай Элантра, а у всех друзей более-менее серьезные джипы. В прошлый раз были на вечеринке, все люди как люди, ты один как чмо».

Кто должен заниматься наркотикам, если не полиция, и почему?

— Давайте возьмем сценарий легализации, а дальше будем сужать. Легализация не предполагает анархию, это более сложная система, потому что она требует: лицензирования, проверки качества, соблюдения и контроля качества, отпуск, упаковка, кому и какой наркотик доступен, возраст, с которого доступен. Это все сложнейшая система, где есть место запрету. Есть система информирования, поощрения, регулирования, налогового регулирования, лицензирования. Есть и административные санкции, например, продажа детям.

Какая роль должна быть у полиции?

"Легализация не предполагает анархию, это более сложная система"

— Полиция в этой системе присутствует совсем в небольшом сегменте, который связан с применением санкций. Если вы понимаете, что у вас на территории района не совсем социально благополучного сложилась ситуация с массовым употреблением непонятных веществ. Непонятных с точки зрения качества, безопасности медицинских условий, распространения среди детей и т. д, сообщите профильным структурам. В первую очередь там надо привлечь к работе НКО для социальной поддержки и сопровождения. Полиция может находится где-то неподалеку в качестве поддержки, и при необходимости подъедет.

Почему программы снижения вреда, хотя их эффективность доказана не раз, не применяется на государственном уровне в России?

— У нас это связано с общим направлением работы с наркотиками. Это одна из основ развития нетолерантного отношения к употреблению наркотиков. С точки зрения российского чиновника, программы снижения вреда — это вид работы, который не служит устранению причины, а продолжению ее. У нас нет вообще такого метода, как оценка воздействия той или иной меры на права людей. В глубине своей у нас все еще Советский Союз, прошло всего-то 20 лет. Я же не зря сказал что полиция в ближайшие 400 лет вряд ли серьезно поменяется.

Почему именно 400? Откуда такая цифра?

— Четыре поколения, а люди в среднем живут по 100 лет, ну 80. Если бы у нас не произошел разворот в сторону Советского Союза, и со страной не происходило бы то, что происходит сейчас, то у людей наверное была бы возможность очиститься. Я себя пытаюсь очистить тем, что сдал адвокатские экзамены, веду адвокатскую практику. Я словно пытаюсь себя постоянно хлоркой посыпать. Но когда живешь в условиях, которые сейчас созданы в России, в любом случае начинаешь их в себя впитывать. Весь тот набор нематериальных недоценностей, от которых еще после Союза не избавились, а на них насадили еще набор античеловеческих ценностей. Это надо не просто забыть, но и вытравить из себя.

А что с позицией «хороший наркоман — мертвый наркоман». То есть государство просто не может обеспечить всех наркопотребителей работой, которые могли бы вести полноценную жизнь на заместительной терапии?

"У нас нет вообще такого метода, как оценка воздействия той или иной меры на права людей. В глубине своей все еще Советский Союз, прошло всего-то 20 лет"

— Почему если мы применяем такую меру, как заместительная терапия, наркопотребитель должен немедленно начать работать, приносить какой-то экономический доход, становится полезным обществу и государству? Такой подход многими членами общества разделяется. Но почему просто человеку не помочь? У него сейчас явная проблема — наркозависимость. Он может умереть от передозировки. Если у него уже ВИЧ-инфекция, значит надо получать АРВТ. И так далее. Почему надо исходить из немедленного трудоустройства. Есть возможность встать на биржу труда, получать пособие. В разных странах, включая Канаду, сейчас играют с гарантированным базовым доходом. Сейчас новый фокус обещства, когда общество развивается уже из сострадания, исходя из степени эмпатии. Заместительная терапия нужна не только для того, чтобы человек работал.

С вашей точки зрения сейчас наркополитика в России варварская?

— Да. Дичайшая.

Объясните почему.

— Она входит в абсолютно яркий контраст с развитием российского общества, где огромный процент образованных людей, огромное количество людей читающих. У нас абсолютно образованное общество. Несмотря на это, в обществе присутствует широкомасштабное причинение боли, страданий, унижений, дискриминации людям, которые вместе с нами же живут.

Есть хоть какие-то предпосылки, что это может измениться в лучшую сторону?

— Не знаю. В странах, где решения принимает один человек, все может измениться за одну ночь. В полуавторитарных режимах, как у нас, один человек может принять какое-то серьезное решение, и через два с половиной дня оно уже будет иметь последствия на земле. Но на поверхности предпосылок я не вижу.

Подписывайтесь на страницу СПИД.ЦЕНТРа в фейсбуке

Google Chrome Firefox Opera